Пальцы Элианы непроизвольно сжали подлокотники, когда ее частный самолёт сделал плавный разворот, и огни города наконец скрылись из виду. Теперь внизу простиралась только бескрайняя чёрная гладь - безмолвная могила без креста и памятника.

Она закрыла глаза, но это не помогло. Перед внутренним взором снова всплыл тот пляж. Место, где песок впитал его прах, а волны унесли последние пылинки. Предательская слеза, горячая и соленая, скатилась по ее безупречной щеке, оставив блестящий след в тусклом свете салона.

– Госпожа, ваше вино, – вежливый, негромкий голос стюарда вырвал ее из тяжелого столбняка горя.

Она медленно повернула голову. На подносе стоял широкий бокал с темной, почти черной, густой жидкостью. Кровь. Обработанная, чистая, но кровь. Топливо для ее сущности, истерзанной нечеловеческой болью. Ей нужно было восстанавливать силы. Хотя бы физические. Она взяла бокал, сделала маленький, механический глоток. Терпкий, медный вкус расплылся по рту. Поставила бокал на столик, отодвинула его чуть в сторону, освобождая место для древнего фолианта в потрескавшейся кожаной обложке. Дневник Дамьена. Его память. Его душа, заключенная в пергамент и чернила. Она бережно пододвинула его ближе. Открыла.

На первой желтоватой странице – вложенное фото. Он. Не молодой владыка, а уже седой профессор Джексон. Улыбался устало, но тепло. Она провела кончиками пальцев по его лицу на фото, задержалась на морщинках у глаз. Память. Хрупкая. Драгоценная. Украденная у моря и ветра, когда она вернулась в его разгромленный дом после… после всего. Забрала дневник и эту фотографию. Все, что осталось.

Она перевернула страницу. И еще. И еще. Начала читать. Погружаться. Полет домой долгий, остров пропасти остался далеко позади, но она летела вглубь времени – его времени.

Строгие, убористые строки рассказывали о начале:

Как они стали вампирами – темная случайность на забытом острове, боль, преображение, восторг и ужас новой силы.

Странствия по векам и континентам – он, брат Адриан, дядя Маэлколм, Айса. Как они строили свою тень мира среди смертных – обращая нужных людей, поддерживая одних правителей, свергая других, плетя невидимую паутину влияния. Как создавали тот самый «порядок», который теперь знала она – систему сокрытия, банки крови, законы, границы кланов.

Элиана вспомнила слова, когда-то брошенные Мариусу в гневе: «Ведь у тебя же есть связи! Найди его!» И его ледяной, роковой ответ: «Эти связи, этот мир… Он его построил. И знает его лучше меня. Если он хочет исчезнуть, мы его никогда не найдем.» Теперь она видела масштаб. Он не лгал.

Дневник гудел от сражений:

Осады замков, где их сила решала исход.

Темные аллеи интриг, где их шепот менял судьбы королевств.

Как пропал Адриан. Его брат. Могучий, непредсказуемый. Он просто … растворился. Дамьен писал о годах поисков, о тупиках, о пустоте. Элиана прочла эти строки с новым, горьким пониманием: Они вместе строили этот мир… Брат захотел исчезнуть… И даже Дамьен, всемогущий Дамьен, не смог его найти. Предвестие. Пророчество его собственной судьбы.

Потом тон записей стал тяжелее, мрачнее:

Отчаяние вечности. Усталость от крови, интриг, холода. Тоска по солнцу, по концу, которого не было. «Бесконечность – самая страшная тюрьма», – вывел он когда-то дрогнувшей рукой.

Видение Айсы. Ее тайный шепот о девушке, которая даст покой. Надежда, ставшая навязчивой идеей. Годы поисков «той единственной».

И вот… ее имя. «Элиана». Появилось на странице как вспышка света. Он описывал их встречу в парке со смакующей каждую деталь нежностью.

Ее плач.

Как он почувствовал ее «свет» еще до того, как увидел.

Страх назваться, страх спугнуть.

И глубокая, грызущая вина, пронизывающая последующие записи: «Я украл у нее выбор. Обманул. Подарил вечность, которую она возненавидит. Сделал монстром.»

Самые мучительные страницы – о его уходе:

Боль, когда поезд уносил его прочь от нее, от замка, от всего, что стало дорогим. «Разбитое сердце бьется в такт стуку колес. Каждый удар – нож. Я предатель. Трус.»

И все оставшиеся годы человеческой жизни: Тоска. Любовь, не угасшая, а разъедающая изнутри. Мечты о ней, приходящие по ночам и днем. И часы, долгие часы, проведенные на «их» скамейке в парке. Он писал об этом с пронзительной простотой: «Сижу. Смотрю на куст. Жду призрак. Знаю, что не придет. Но жду. Это все, что мне осталось.»

Элиана зажмурилась. Дышать стало невозможно. Словно камень лег на грудь. Комок слез и невысказанной агонии подступил к горлу, душа ее. Слезы текли безмолвно, обильно, заливая страницы древнего дневника, размывая чернила его тоски. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не застонать вслух, чувствуя, как вся его одинокая боль, запечатленная здесь, вливается в нее, сливаясь с ее собственной, создавая один бесконечный океан скорби. Она держала в руках не книгу, а его истерзанное сердце, и читать его было равносильно уничтожению себя самой. Но она не могла остановиться. Это была ее последняя связь. Ее крест. Ее вечность без него, начавшаяся с этих страниц.

Ее пальцы впились в кожаное сиденье, когда самолет начал снижение. Сквозь иллюминатор мелькали огни - сначала редкие звезды на черном бархате ночи, затем россыпи городских огней, и наконец слепящие полосы взлетно-посадочной полосы.

Как странно, что мир продолжает жить по своим законам, когда твое сердце разорвано на части.

Гул шасси, резкий толчок, торможение - все это прошло сквозь нее, как сквозь призрака. Лишь когда стюард осторожно коснулся ее плеча, Элиана осознала: полет окончен.

Ее водитель уже ждал у частного терминала, его полированный кузов отражал огни аэропорта, словно слезы.

И вот теперь - скрежет гравия под колесами, знакомый до боли поворот, и перед ними вырастали массивные ступени замка. Фары вырвали из темноты застывшие фигуры: маленького Алекса, чью руку крепко держала Айса, и Мариуса. Дверь со скрипом открыл водитель, бесшумный как тень.

Элиана вышла. Она казалась еще более хрупкой, чем, когда уезжала. Одежда помята долгим путем, взгляд пустой, устремленный куда-то сквозь камни замка, будто она все еще видела темную нить берега и океана. На ее лице застыла немыслимая усталость и глубина горя, которая заставила даже Мариуса непроизвольно сжать челюсти.

Маленькое лицо Алекса осветила мгновенная, слепая надежда. Он вырвал руку из пальцев Айсы и бросился вниз по ступеням, маленькие ноги заплетались на неровном камне.

– Мама! – его крик, пронзительный и радостный, разорвал гнетущую тишину ночи. Он влетел в нее, обхватив ее ноги. – Ты его нашла? – выдохнул он, запрокинув голову, глаза сияли ожиданием чуда. – Нашла?

Элиана словно подломилась. Не от его веса,