ладонь ей на талию и притянул ближе. Лена не отстранилась; пальцы скользнули мне за ворот и легли на затылок.

Первый поцелуй вышел коротким. Она отступила на несколько сантиметров, поправила рукой мои волосы и сама снова приблизилась. Между платьем и рубашкой почти не осталось воздуха.

Лена поставила бутылку на стол, чтобы не задеть её локтем. Я провёл ладонью по спине ниже талии. Ткань платья собралась под пальцами.

Внизу засмеялись — по телевизору шёл «Кабачок „13 стульев“». Смех из актового зала перемешался с голосами в коридоре. Кто-то дёрнул ручку нашей двери, наткнулся на замок и ушёл.

Мы сели за стол не сразу. На тарелках были картошка, половинки яиц, несколько шпрот и тонкие ломтики колбасы. Лена разлила шампанское по стаканам, придерживая пену чайной ложкой.

Она села рядом, а не напротив. Я обнял её, и стакан пришлось переставить к стене. Одна шпилька выскользнула из волос и звякнула о батарею.

В дверь ударили ладонью дважды.

— Лена! — крикнула Галина Петровна из коридора. — Тебя к телефону срочно. Мать.

Лена замерла, встала, поправила платье и повернула ключ.

— Сейчас.

Выбежала босиком, вернулась за туфлями и ушла, на ходу застёгивая ремешок.

Я поставил стаканы ближе к стене и ждал.

Лена вернулась минут через пять. Пальто несла перед собой, лицо стало собранным.

— У неё сердце. Дышит тяжело, дома одна.

— Поехали.

— Я одна. Вызови такси.

Она попала рукой не в тот рукав, вытащила и начала снова.

На вахте Галина Петровна уже крутила диск. Машину обещали через двадцать минут. Мы ждали у входа. Лена стояла в пальто поверх нарядного платья; ремешок одной туфли так и остался расстёгнутым.

— Позвони, когда доберёшься.

— Если смогу отойти от телефона.

Такси подошло раньше. Лена села, потом снова открыла дверь.

— Не сиди один до утра.

Машина развернулась у сугроба и ушла к проспекту.

До двенадцати оставалось двадцать минут.

В актовый зал я не пошёл. В комнате на столе стояли два стакана. В одном шампанское выдохлось почти совсем, второй остался наполовину полным.

Снизу доносился телевизор. После праздничной цирковой программы показали короткий фильм «Страна моя», затем диктор поздравил страну с Новым годом. Перед курантами в актовом зале стихло не сразу; кто-то продолжал двигать стул. Потом начался бой.

Считать стали вслух и не в такт. На шестом ударе уже крикнули «ура», на восьмом хлопнула первая пробка. После двенадцатого загудел весь дом.

Я поднял свой стакан и выпил.

Через несколько минут заглянул Петрович. Галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы.

— Ты живой?

— Живой.

— Тогда пойдём. Галина Петровна тост говорит.

— Потом.

Петрович посмотрел на второй стакан и на шпильку возле батареи.

— Ладно.

Он прикрыл дверь.

Я включил радио. В новостях ввод советских войск объясняли просьбой афганского правительства, следом передавали заявления западных стран. Я вспомнил Георгия Павловича в «Волге»: пальцы на пуговице, папку на коленях и сына, который перестал звонить из Витебска.

На странице с январскими делами я записал: «кассеты и косметика — искать раньше», ниже оставил две строки под постоянные каналы. Долг Коли — сто девяносто рублей — в наличные не включал.

Потом достал два конверта и деньги из пакета Юли.

Перед зонтичной сделкой у меня было тысяча семьсот тридцать шесть рублей три копейки. Борис добавил шестьсот аванса и триста шестьдесят после приёмки; двести сорок ушли на двадцать два зонта, пять — на такси. Вместе с двадцатью рублями за ёлки вышло две тысячи четыреста семьдесят один рубль три копейки.

Пятьсот я отложил в рабочий резерв. Свободными осталась тысяча девятьсот семьдесят один рубль три копейки. В гараже Карена лежали семь готовых зонтов, девять ремонтных и шесть на детали — товар ещё на двести сорок.

Я открыл тетрадь на первой странице. Там всё ещё стояло: «7 руб. 43 коп.». На последней написал сегодняшний итог и закрыл её.

Было почти два. Настя говорила, что они работают до одиннадцати или двенадцати, потом будут убирать зал. Я посмотрел на часы, встал и надел пиджак. Из ящика достал десятку на такси и сунул в карман.

Свободный конверт зацепился за край тетради и упал на стол. Резинка соскочила, верхние купюры разошлись веером.

Я собрал их, но убрать обратно не успел.

Дверная ручка медленно пошла вниз.

Я схватил газету с подоконника и бросил на стол. Она закрыла пачку не полностью; угол десятки остался виден.

Дверь открылась. На пороге стоял Старков. Снег на плечах ещё не растаял.

Лицо трезвое, служебное, без новогодней размягчённости: его прислали не пить и не поздравлять — доставить.

— Громов, собирайтесь. Меня отправили за вами.