посуду в актовый зал, и одновременно ругалась с Петровичем из-за недостающих стульев.

Лена посмотрела на мои оттопыренные карманы.

— Ты где был?

— Гулял.

— С мандаринами?

Я выложил их на стол. Один успел лопнуть и оставил на подкладке мокрое пятно.

Лена взяла целый, поднесла к лицу и вдохнула.

— Хорошо. Бери картошку.

Она поставила мне в руки авоську, сама забрала банки и пошла к лестнице.

— Куда?

— На кухню. Завтра никто чистить не будет.

На кухне уже шумела вода, две женщины резали колбасу прямо на газетах, у окна остывала кастрюля свёклы. Я сел напротив Лены и взял нож. За стеной двигали столы, пробовали радиолу и звали Петровича.

К десяти картошка была готова. Мандарины лежали в общей миске, и каждый, кто проходил через кухню, брал по одному.

Глава 28. Тридцать первое

Тридцать первое пришлось на понедельник. На базу пришли почти все: кто-то принёс банку салата в сетке, кто-то явился в рабочем халате поверх праздничной рубашки, бухгалтерия притащила папки, которые надо было закрыть сегодняшней датой.

Директор негласно отпустил склады в три. До этого машины принимали как обычно, а поздравляли там, где заставали друг друга: у рампы, над журналом, возле весовой. Сашка успел выпить два стакана глинтвейна из чужого термоса и теперь говорил немного громче, чем требовалось.

Витя с утра носил по кабинетам один и тот же лист. К обеду пустое место оставалось только напротив фамилии Зинаиды Павловны. Она дважды прошла мимо, но Витя не остановил её.

— Второго подпишет.

Он постучал пальцем по сегодняшней дате, взял лист и всё-таки пошёл следом. Вернулся минут через двадцать — и не один. Зинаида Павловна вошла с толстой зелёной папкой под мышкой. Сашка увидел её и поставил стакан под стол.

Она закрыла папку.

— Борисенко получит выговор. Ты, Витя, тоже: два месяца держал бумаги у себя. Магазин дальше будут разбирать без нас. Лист давайте.

Витя протянул ей последний акт. Зинаида Павловна подписала, проверила дату и вернула.

— Паше Смирнову скажите, чтобы после праздников зашёл за справкой. Не сегодня. Сегодня я его ещё и поздравлять буду вынуждена.

Она подхватила папку и ушла. Дверь за ней осталась открытой.

Сашка дождался, пока шаги стихнут в коридоре, достал стакан из-под стола и поставил обратно.

— Всё?

Витя провёл большим пальцем по подписи, словно она могла размазаться.

— Всё.

Он сложил лист пополам, потом передумал, расправил и убрал между двумя картонными обложками.

Сашка поднял термос, потряс возле уха.

— На троих ещё есть. Теперь можно за справедливость.

— За Пашу, — сказал Витя.

Он достал из шкафа третий стакан. Тот был в белых следах от чая; Сашка вытер его краем полотенца и налил всем понемногу. Глинтвейн давно остыл, корица плавала сверху тёмной щепкой.

Мы выпили.

Витя сел на край стола и снова достал лист. Посмотрел сначала на подпись Зинаиды Павловны, потом на свою фамилию внизу.

— Два месяца, — сказал он. — Лежал у меня в шкафу два месяца.

— Зато не потерял, — сказал Сашка.

— Лучше бы потерял. Спал бы спокойнее.

В коридоре кто-то остановился. На пороге появился мужчина в распахнутом коричневом пальто. Я видел его на базе несколько раз: возле снабжения, у телефона в бухгалтерии, однажды у рампы, когда принимали светильники. Раньше мы не разговаривали.

Борисенко посмотрел на стаканы.

— Уже отмечаете?

Сашка перестал улыбаться. Витя убрал лист под папку.

— Заходи, — сказал он. — У нас теперь повод есть.

Борисенко вошёл и прикрыл дверь. Шапку он не снял, только сдвинул на затылок. От пальто пахло морозом и табаком.

Сашка нашёл четвёртый стакан.

— Тебе с корицей или без?

— Наливай как есть.

Он выпил сразу, не дожидаясь остальных, поставил стакан возле термоса и провёл ладонью по губам.

— Значит, меня решили крайним сделать.

Витя взял свой стакан, но пить не стал.

— Тебе выговор. Мне тоже.

— Тебе за то, что бумагу не отнёс. А мне теперь за всё сразу. И за магазин, и за лампы, и за Смирнова.

— Акты твои?

— Подписи мои.

— Тогда чего удивляешься?

Борисенко посмотрел на меня. Не мельком, как раньше в коридоре, а внимательно, будто сверял с кем-то, о ком ему уже успели рассказать.

— Подпись поставить недолго. Мне приносили — я ставил.

— Не глядя, — сказал Витя.

— А ты каждую свою бумагу от первой строчки до последней читаешь?

Витя покрутил стакан за грани.

— После этой истории буду.

Сашка снова потянулся к термосу.

— Давайте лучше ещё по одной. Всё равно тридцать первое.

Никто ему не ответил, но Борисенко подвинул стакан ближе. Сашка налил сначала ему, потом Вите и себе. Мне осталось на два глотка.

Борисенко взял стакан, понюхал.

— Я магазин выручал. Они товар принять не могли, книги не сходились. Просили закрыть, обещали потом исправить. Теперь выходит, что они там хорошие, а я один бумаги подделывал.

— Они хорошие не выходят, — сказал Витя. — Их дальше без нас разбирать будут.

— Без вас. А меня с ними в одну папку положили.

Он выпил половину и поставил стакан так резко, что жидкость выплеснулась на клеёнку. Сашка накрыл пятно ладонью, потом начал искать тряпку.

— Зачем пришёл? — спросил Витя.

Борисенко расстегнул верхнюю пуговицу пальто.

— Спросить хотел. Кто надоумил книги по месяцам раскладывать?

Витя посмотрел на меня, но ответил сам:

— Какая разница?

— Обычная. Я хочу понимать, кто у нас теперь такой внимательный.

Сашка нашёл под столом тряпку, вытер клеёнку и положил её поверх термоса.

— Зинаида Павловна внимательная. Она бухгалтер.

— Зинаида Павловна двадцать лет бухгалтер. Раньше ей почему-то не приходило в голову спрашивать про август, положив на стол июль и сентябрь.

Витя спрыгнул со стола.

— А тебе не приходило в голову читать, под чем расписываешься.

— Я не с тобой разговариваю.

Борисенко снова посмотрел на меня.

Я поднял стакан, допил остаток и поставил рядом с его стаканом.

— А со мной о чём?

— Ни о чём пока. Ты же у нас учётчик. Считаешь, сравниваешь. Молодец.

В коридоре засмеялись. Мимо двери пронесли блюдо, накрытое газетой; пахнуло жареным луком.

Борисенко подождал, пока шаги удалятся.

— Только база большая. Здесь, если каждую бумагу друг с другом сравнивать, работать некогда будет.

Витя достал из-под папки подписанный