Через 30 лет, во время обсуждения в 1927 г. нового закона – статьи 295A, – меньшинство индийских членов недавно созданной Законодательной ассамблеи вновь выступило с аналогичной критикой. Криминализация оскорбления религиозных убеждений, предупреждали они, не остановит злонамеренные нападки, а лишь усилит фанатизм, поскольку создает новый тип преступления. Наказывать за простое выражение оскорбительных взглядов, а не за клевету или реальное нарушение порядка – абсолютно неоправданная мера. «Многие из величайших патриотов нашей страны уже отправлены в тюрьмы» в соответствии с несправедливыми статьями 124A и 153A, напоминал адвокат из Мадраса и журналист Рангасвами Айенгар, один из редакторов газеты The Hindu. Права индийцев «на законную критику, свободу слова и печати» и без того чрезвычайно ограничены, и этот шаг лишь усугубит ситуацию. Его сторонники соглашались с тем, что речь идет об опасном, панически проведенном законе, который поощряет нетерпимость и фанатизм. Как подчеркивали выступавшие, религиозные распри между индийцами вовсе не были чем-то присущим их обществу с древности, а являлись в основном следствием неудачных законов и плохого управления со стороны чужеземных британских властей. Это катастрофическое нововведение «приведет лишь к еще большей нервозности сторонников множества сект, последователей гуру, лжегуру и лжепророков по всей Индии». Однако, несмотря на готовность к компромиссу, голос оппозиции вновь не смог остановить принятие закона.

В последующие десятилетия индийские националисты с нарастающей силой клеймили британское правосудие как фальшь, особенно законы против нелояльности и подстрекательства к мятежу. В 1922 г. получивший образование в Лондоне адвокат Махатма Ганди открыто признал себя виновным по последней из этих статей, заявив суду, что «проповедание недовольства существующей системой правления стало для него почти страстью». В своей газете Young India он регулярно высказывался в презрительном тоне в адрес статьи 124А и связанных с ней законов:

Я не знаю ни одного индийца, который бы действительно испытывал симпатию к правительству в его нынешнем виде. Называть это правительство основанным на законе – издевательство над самим словом «закон». Оно создано под угрозой меча, готового обрушиться на нас по прихоти правителей, к назначению которых народ не имеет ни малейшего отношения.

И все же к 1947 г., как это ни парадоксально, столетие господства британских законов о свободе слова, подавлявших политическую критику и наказывавших за оскорбление религиозных чувств, породило не только особый правовой режим, но и широкое признание лежащих в его основе предрассудков. В результате на заре независимости ни в теории, ни в практике свободы печати и слова в Индии почти ничего не изменилось: колониальное наследие слишком сильно укоренилось в национальном самосознании. Чудовищное массовое насилие, сопровождавшее поспешный уход британцев и кровавый раздел субконтинента в 1946–1948 гг., лишь подтвердило в глазах многих представление о том, что индийцы «слишком несдержанны», а язык, способный «оскорбить религиозные чувства», недопустим в таком обществе.

На протяжении всей своей жизни Ганди имел обыкновение зачитывать выдержки из Корана во время публичных молитвенных собраний, руководствуясь древними традициями межрелигиозной индийской духовности и стремлением укрепить всеобщую гармонию. При разделе страны и после эта практика все сильнее возмущала настроенных антимусульмански индуистских националистов – именно она послужила в январе 1948 г. предлогом для убийства Махатмы. «Ганди думал, что ему позволено читать Коран и тем самым попирать чувства веротерпимого индуиста, – с гордостью объяснил в суде его убийца. – Я решил доказать, что и индуист может быть нетерпимым, когда его оскорбляют».

В такой обстановке неудивительно, что новая конституция Индии сохранила имперский статус-кво. На первом этапе работы над ней ее главный архитектор доктор Амбедкар, который в молодости учился в Соединенных Штатах, предложил простую формулировку, в чем-то похожую на Первую поправку к американской конституции: «Никакой закон не должен ограничивать свободу слова, печати, объединений и собраний, кроме случаев, обусловленных соображениями общественного порядка и морали». Однако вскоре было решено, что конституция не должна подрывать принципы уголовного кодекса, и итоговую гарантию основного «права на свободу слова и выражения мнений» сопроводили пространной оговоркой, что она не затрагивает существующих или будущих законов, касающихся «клеветы, оскорбления, неуважения к суду и вопросов, нарушающих приличия или мораль, а также подрывающих безопасность государства или направленных на его свержение».

Статьи 124A, 153A, 295A, 298 и 505 уголовного кодекса остаются в силе в Индии и сегодня, да к тому же дополнены новыми законами. Хотя их текст практически не изменился, трактовка этих норм за прошедшие десятилетия изменилась весьма существенно. В первые 40 лет независимости суды и правительство всерьез старались использовать это юридическое наследие для утверждения светского характера государства и для защиты меньшинств (прежде всего мусульман) от клеветы и оскорблений. Однако в последние два десятилетия правые индуистские националистические правительства все активнее пользуются этим правовым инструментарием в целях преследования и подавления своих критиков и оппонентов. С одной стороны, они борются с предполагаемой клеветой на индуистских чиновников, с другой – игнорируют (а порой поощряют) агрессивную риторику ненависти и насилие против мусульман и прочих якобы нелояльных граждан. В Пакистане и Бангладеш имперские законы и стиль мышления в отношении высказываний, подстрекательства и оскорбления религиозных чувств после обретения независимости также лишь укоренялись и радикализировались, что привело к бесчисленным примерам судебного и внесудебного преследования, насилия и убийств.

ВЫСКАЗЫВАНИЯ, ИДЕНТИЧНОСТЬ И ВРЕД

Первой трагедией, связанной с закрепленными в индийском уголовном кодексе предрассудками относительно несдержанности местных жителей и их неспособности терпеть обиду, стало формирование пагубной системы законов и представлений о свободе слова, которая с тех пор сохраняется по всему субконтиненту. Этот подход вышел и за его пределы. Губернаторы Голландской Ост-Индии, например, во многом следовали британской политике в Индии. В 1914 г. для подавления национально-освободительной агитации в своей колонии голландцы повторили в своих законах статьи 124A и 153A индийского уголовного кодекса. Тем временем британцы навязывали версии этого кодекса (включая положения, направленные против оскорбления религиозных чувств) многим другим своим азиатским и африканским территориям, в том числе Бирме (ныне Мьянма), Цейлону (ныне Шри-Ланка), Стрейтс-Сетлментс (ныне Малайзия и Сингапур), Занзибару, Восточной Африке (ныне Кения), Танганьике (ныне Танзания), Уганде и Сомалиленду. Некоторые позже отвергли эту систему, у других (таких как Шри-Ланка, Малайзия, Сингапур, Кения, Уганда, Танзания и Индонезия) она укоренилась и остается частью постколониальной практики.

Вторая трагедия заключалась в том, что другие парадигмы, в соответствии с которыми колониальные подданные не считались принципиально чуждыми по своей природе, были вполне доступны. В 1870 г. министерство по делам колоний в Лондоне поручило молодому талантливому адвокату левых взглядов Роберту Райту разработать типовой уголовный кодекс для всех британских имперских территорий. Его текст, в доработке которого после возвращения из Индии помогал