в том, что «ради утверждения этого ограниченного практического следствия» он пришел в итоге к теории повсеместной, всеобщей свободы для всех высказываний и действий, которая оказалась полной пробелов.

Стивен не стал останавливаться на утверждении Милля о том, что высказывания и другие формы выражения мнения сродни мыслям, а не действиям, – просто отбросил его как нечто странное. Разумеется, высказывания всегда оказывают эффект на других. «Публикация мнений по вопросам морали, политики и религии – такое же важное действие, как и любое иное, на которое способен человек, – отмечал он, – и писатель, ошибающийся в умозаключениях, может ввести в заблуждение множество людей». В противовес нерациональному, с его точки зрения, мнению Милля, будто свобода ценна сама по себе, и культу различия мнений ради самого различия Стивен выдвигал простую мысль: всегда нужно учитывать, какую цель преследуют слова или поступки и насколько ограничение соразмерно ей.

Молодой критик нацеливался прежде всего на ошибочные, по его убеждению, взгляды Милля на человеческую природу и мнимое превосходство западного разума. С одной стороны, Милль признавал, что «мудрость – удел меньшинства, а для большинства характерна глупость», но все же полагал, что расширение свободы выражения мнений неизбежно приведет к развитию умственных способностей. С другой стороны, он утверждал, что это возможно только в цивилизованных странах, чьи народы готовы воспользоваться такой свободой в отличие от якобы умственно незрелых жителей Индии, Китая и других неевропейских обществ. Оба этих принципиальных тезиса, возражал Стивен, легко опровергаются фактами.

Что касается человеческой природы, то в любом обществе «мудрое меньшинство по праву управляет глупым большинством», и это, по мнению Стивена, хорошо, поскольку большинство никогда не руководствуется доводами разума. Расширение свободы слова, какими бы ни были ее достоинства, не изменит такого положения вещей. И в этом отношении, утверждал он, между культурами нет никакой разницы. Заявление Милля о том, что жители современных западных стран «получили возможность совершенствоваться благодаря свободному и равноправному обсуждению», Стивен отрицал. Неправда, что люди обычно действуют рационально и в своих лучших интересах, не говоря уже о том, что они опираются на здравое публичное рассуждение: «Меньшинство уступает не потому, что убеждено в своей неправоте, а потому, что осознаёт свою немногочисленность».

Стивен видел главное различие не в культурах Запада и всех прочих, а в существовании «очень малого меньшинства», действительно живущего по разуму и внутреннему убеждению, и «огромной массы людей», которых можно подтолкнуть к чему-либо или склонить к вере во что угодно. Разумеется, можно говорить о более или менее примитивных и цивилизованных народах, но это лишь относительная, постоянно меняющаяся оценка. К тому же различие между ними не в том, что в «одном случае применяется сила, а в другом – убеждение», а в степени власти, которой они располагают.

Проще говоря, по мнению Стивена, движущей силой человеческого прогресса всегда было принуждение, а не свобода. На протяжении всей истории ключевые политические, религиозные и социальные преобразования «были результатом силы, и зачастую – силы меньшинства, применяемой для изменения поведения невежественного, плохо информированного и в основном безразличного большинства». Как он с гордостью подчеркивал, британское правление Индией, включая жестокое подавление восстания 1857 г., служит высшим примером этого. Все проводимые британцами реформы «навязывались народу, вопреки воле многих» и сознательно разрушали власть и традиции местных религий. Таким образом, британцы поступали с индийцами ровно так же, как римляне – и с тем же правом – с иудеями: уничтожая их кошмарные, лживые религии и остатки национальной независимости. Подавление мнения и сопротивления индийцев в конце концов должно было привести их «в русло… того, что мы называем цивилизацией».

ИМПЕРСКИЕ ОГРАНИЧЕНИЯ

Большинство белых теоретиков свободы слова XIX в. положительно относились к замалчиванию неевропейских голосов. Несмотря на то что их исходные установки и доводы зачастую были диаметрально противоположны, и Джон Стюарт Милль, и Джеймс Фицджеймс Стивен сходились в одном: у покоренных народов нет и не может быть права на свободу выражения мнений – и уж тем более на критику британского владычества. Такое же отношение господствовало среди британских чиновников на местах. Как писал в 1853 г. один из критиков колониального правосудия, адвокат из Мадраса Джон Брюс Нортон, его коллеги по-прежнему относились к «подданным всего лишь как к "неграм"», которых нужно держать в строгости, поскольку у них нет прессы, чтобы заявить о своих бедах; нет общественности, заинтересованной в их жалобах. После восстания Нортон стал защитником свободы индийской прессы и критиком измышлений Милля, защищавшего Ост-Индскую компанию. Его сын Эрдли Нортон в 1880-х гг. стал одним из видных деятелей Индийского национального конгресса – первой организованной национально-освободительной силы в Британской империи.

Однако по мере распространения печатной продукции по субконтиненту индийцы все чаще задумывались над вопросом свободы печати. Если в 1820-х гг. в Индии ежегодно выходило несколько десятков изданий, то к 1900 г. их число перевалило за 5000. В 1820-х гг. порядка 10 000 бенгальцев соприкасались с печатной продукцией на любом языке, а к 1850-м гг. в одной только Бенгалии читателей было почти 6 млн. Многие индийцы жадно поглощали новинки из Англии. Как заметил в 1853 г. один английский коммерсант, жители Бомбея читают Джона Стюарта Милля и другие последние английские трактаты об Индии «почти одновременно с нами, с гораздо большим интересом и обсуждают их так авторитетно… как нам и не снилось».

Представители коренного населения воспринимали как вопиющую несправедливость то, что, несмотря на стремительное развитие печатного дела, индийцам, в отличие от британцев, по-прежнему не позволяли иметь свободную прессу, способную формировать и публично выражать их коллективное мнение. После выхода книги «О свободе» в 1859 г. многие индийские интеллектуалы с энтузиазмом приняли ее теорию свободы слова, сознательно предпочитая не замечать, что Милль исключал индийцев и другие «отсталые» народы из сферы действия своих аргументов. «Джон Стюарт Милль – величайшее [имя] в современной британской философии», – напоминал соотечественникам в 1873 г. адвокат из Калькутты Ашутош Мукерджи и добавлял, что все, кто проникся духом страстного выступления Милля в защиту свободного и равноправного обсуждения, должны встать против неубедительной критики Стивена. Собственная интерпретация Милля у Мукерджи сочетала согласие с его основными постулатами с хитроумным преобразованием его цивилизационного подхода, включавшим индийцев в число «народов, способных использовать во благо свободные и равноправные дебаты». Как когда-то «Письма Катона» приспособили теорию религиозной свободы слова, проигнорировав критическое различие между духовной и политической сферами, так и индийские читатели присвоили концепцию Милля для своих целей, молча переставив акценты. Как показывает история полемики о свободе слова, это была логически сомнительная, но политически эффективная стратегия.

Впрочем, подобные интеллектуальные дебаты были далеки от реальности. На практике контуры свободы индийской прессы вплоть до обретения субконтинентом независимости в 1947 г. продолжали определяться двумя фундаментальными постулатами британского колониального правления. Первый