вправе пользоваться всем, что помогает достичь цели, возможно, недостижимой иным путем. Деспотизм – это законная форма правления для варваров, если целью является их развитие, а средства оправданы реальным результатом. Свобода как принцип неприменима до тех пор, пока общество не обретет способность совершенствоваться путем свободного и равноправного обсуждения. А до того момента ему не остается ничего, кроме беспрекословного повиновения эдакому Акбару или Карлу Великому, если удастся найти такого правителя.

Это было самое серьезное исключение из его радикального тезиса о свободе слова как необходимой основы личной свободы. Милль заявлял в первых строках книги «О свободе», что речь идет только развитых народах – то есть о тех, кто уже «достиг той ступени прогресса, которой достигли наиболее цивилизованные части человеческого рода». Он никогда однозначно не указывал, кого именно включает в эту категорию, но из его примеров и последующих высказываний становится очевидно, что прежде всего это британцы, другие европейцы (особенно немцы и французы), американцы, ну и еще поселенцы европейских колоний по всему миру. Такие общества уже давно достигли стадии, когда им необходима и полезна свобода обсуждения; народы же Востока – определенно нет. «Индия (например) неспособна к самоуправлению».

«Я не считаю, что одно сообщество имеет право навязывать другому цивилизованность», – замечает Милль, обобщая свою теорию свободы в применении к западным государствам. Но когда речь заходит о европейском господстве над «отсталыми» народами, он постоянно призывает именно к этому. Британские читатели в Индии с готовностью восприняли доводы Милля как оправдание всех ограничений свободы, «к которым разумная, пусть и чужеземная деспотия должна прибегать при управлении азиатами».

Следующая глава посвящена последствиям подобных имперских представлений для практики регулирования выражения мнений в колониальном контексте – и тому пагубному наследию, которое они оставили в постколониальном мире. Хотя теория свободы Милля едва ли была единственным или даже главным источником имперской практики, ее интеллектуальное родство с ней служит веской причиной для пересмотра нашего привычного благоговения перед трудом «О свободе» как перед вдохновляющим образцом изложения доктрины свободы слова.

Можно, конечно, возразить, что колониальный аспект текста отделим от его основополагающего аргумента. Разве нельзя спасти последний, если просто согласиться с тем, что никаких отсталых обществ не существует и что его положения применимы ко всем культурам? Как мы увидим, именно так поступили сами индийцы XIX в., когда заимствовали аргументы Милля. Но все не так просто. Причины, по которым Милль утверждал, что свобода слова не может работать в отсталых обществах (то есть причины, не позволяющие ей в подобных обстоятельствах давать положительный эффект), напрямую связаны с социально вредными формами выражения мнения, признаваемыми его общей теорией, но при этом скрываемыми. Другими словами, коренная проблема в том, что вся его теория свободы выражения мнений выстроена на неустойчивом основании.

Великая заслуга Милля в истории свободы слова заключается в том, что он впервые попытался концептуализировать ее как исключительно индивидуальное право, целью которого является формирование индивидуальности и достижение интеллектуальной зрелости. Однако удивительно, насколько несостоятельной оказалась эта доктрина, которая так и не смогла преодолеть базовую трудность, заключающуюся в том, что выражение мнения – это не приватный и внутренний акт, а по своей природе глубоко общественное, направленное на других деяние. Слово – это не что-то отличное от действия, как хотел убедить нас Милль. В лучшем случае оно представляет собой особый вид действия, которое заслуживает некоторого простора, но именно это Милль и не сумел доказать. Более того, мнение и его выражение – вовсе не одно и то же. Их поразительное смешение, которое Милль пытается тихо протащить, не привлекая внимания читателей, высвечивает проблему трактовки свободы слова исключительно как индивидуального права человека. Это запутанный вопрос, с которым мы сталкиваемся до сих пор.

Глава 9

Колониальные и постколониальные ограничения свободы

В XIX и XX вв. во всем мире имперские правительства внимательно следили за местным населением в поисках признаков недовольства. В Индии, как и в других колониях, это самым непосредственным образом сказывалось на свободе слова. Хотя британцы гордились своей репутацией величайших защитников свободы выражения мнений, в реальности они устанавливали в колониях два ключевых ограничения на нее. Во-первых, в колониальном дискурсе свобода печати и слова всегда сдерживалась страхом перед нелояльностью и подстрекательством. Во-вторых, коренное население рассматривалось как заведомо иррациональное и несдержанное, в результате чего принимались специальные законы против диффамации и оскорбления религиозных чувств. Эти порочные колониальные практики, несмотря на протесты антиколониальных активистов, были затем унаследованы новыми государствами, Индией, Пакистаном и Бангладеш, и продолжают сказываться по сей день. Тем временем в Великобритании, Соединенных Штатах и других странах подход к тому, что мы сегодня называем языком вражды, эволюционировал совершенно иным образом.

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА И ПРОГРЕСС

В конце 1869 г. в Калькутту прибыл английский юрист и журналист Джеймс Фицджеймс Стивен. Только что отметивший 40-летие, он был направлен в столицу Британской Индии, чтобы сменить своего старого кембриджского наставника, сэра Генри Мэйна, на посту «члена по вопросам права» в небольшом совете при губернаторе. В этом качестве Стивен энергично занялся разработкой новых законов для упорядочения гражданского и уголовного судопроизводства на всем субконтиненте. Как и многие убежденные империалисты, Стивен считал себя просвещенным реформатором. Его дед был видным борцом против рабства, а отец – влиятельным чиновником Колониального ведомства в Лондоне, который рассматривал Британскую империю в качестве орудия божественного провидения. Сам Стивен был религиозным прогрессистом, поклонником Бентама и самопровозглашенным учеником Джона Стюарта Милля. Ознакомившись с книгой «О свободе» в 1859 г., он с энтузиазмом заявил, что в целом согласен с ее аргументами. Однако со временем его отношение к ней стало более критическим. Два года, проведенные в Индии, окончательно привели Стивена к неприятию влиятельной теории Милля о свободе и свободном выражении мнений. По возвращении домой, всего за несколько месяцев до смерти Милля, Стивен опубликовал свои контрвыводы в книге «Свобода, равенство, братство» (1873). В ней он говорил читателям, что вынес из своего пребывания в Индии совершенно иное представление о взаимосвязи свободы слова, личных свобод и колониального правления.

В своих рассуждениях Стивен ограничился религиозной политикой, не утруждая себя разработкой собственной теории свободы выражения мнений. Тем не менее он тонко подметил ряд слабых мест в доводах Милля. Самым очевидным из них была чрезмерная масштабность его концепции. «Если бы мистер Милль ограничился утверждением, что в наше время и в нашей стране крайне важно обсуждать вопросы морали и богословия открыто и совершенно свободно от юридических ограничений, – объяснял Стивен, – я бы с ним согласился». Обратите внимание на уточнение: «в нашей стране». Стивен говорил только об интеллектуальной свободе англичан. Проблема подхода Милля заключалась, однако,