работал над своим главным трудом об Индии. Джон читал рукопись по мере того, как отец писал ее; в четыре или пять лет он попытался подражать ему, сочиняя собственную историю Индии. В начале 1817 г., в 10-летнем возрасте, Джон вслух перечитал все страницы готовой работы, чтобы помочь отцу внести финальные правки. Он рос с абсолютной уверенностью, что «История Британской Индии» – великое произведение и одна из основ его собственного образования.

В результате Джон с ранних лет усвоил убеждения своего отца о том, что все народы мира можно оценивать по единой, универсальной шкале цивилизованности и что по этой шкале все неевропейские общества по-прежнему находятся на стадии младенчества – их культуры дикарские и варварские, а жители, подобно детям, неразумны, неразвиты и имеют «непросвещенный ум». Все это, по сути, было упрощением идей предшественников, у которых Джеймс Милль заимствовал свою концепцию. В их число входили его наставник Бентам и шотландские теоретики Адам Смит, Адам Фергюсон и Джеймс Миллар, и никто из них не утверждал, будто стадии общественного развития протекают везде одинаково или связаны с различиями в умственных способностях. На протяжении десятилетий многие критиковали взгляды Джеймса Милля на Индию. По другим вопросам, например о правах женщин, Джон Стюарт Милль мог не принимать взгляды отца и порой опирался на собственные знания индийской политики. Однако в отношении характера самой Индии он практически не изменил своей позиции. В 1853 г. в автобиографии он с гордостью называл себя старшим сыном Джеймса Милля, автора «Истории Британской Индии», а саму книгу превозносил как одну из наиболее поучительных историй, когда-либо написанных.

Это интеллектуальное наследство породило в зрелой философии Джона Стюарта Милля, с точки зрения современного читателя, поразительный парадокс. С одной стороны, он всю жизнь боролся против массового мышления и предрассудков, связанных с принадлежностью к определенной группе. В юности он публично встал на защиту «независимого негритянского государства Гаити» от насилия белых, а в конце жизни, уже в 1860-х гг., открыто выступал против откровенного расизма других британских интеллектуалов вроде Томаса Карлейля и Джона Рёскина, а также возглавил общественную кампанию в поддержку сотен чернокожих жителей Ямайки, убитых, искалеченных и лишенных всего британскими колониальными властями.

С другой стороны, несмотря на последовательное осуждение расизма и неизменное уважение к интеллектуальному разнообразию, Милль, как и большинство его современников-британцев, считал все неевропейские культуры примитивными и отсталыми. При этом он не связывал такие представления с цветом кожи и относил к неполноценным народам также и покоренных ирландцев. Хотя Милль отвергал расовый и биологический эссенциализм, он охотно принимал идею «национального характера», которая привела его, как и многих интеллектуалов Викторианской эпохи, к тем же выводам. Об этом свидетельствуют его ссылки на «бездействие и рабскую природу народов многих частей Индии», его убежденность в том, что «индусы более невежественны и пассивны, чем франкоканадцы», а также привычное противопоставление активной гражданской позиции «англичан, подобных нам» и якобы пассивности индийских мусульман и индуистов.

Более того, в глазах Милля такое сочетание взглядов не было парадоксом. Напротив, оно служило объяснением, почему Индией необходимо править деспотично. Английские поселенцы там принадлежали к «более могущественной расе», но были склонны к «угнетению и несправедливости». Если предоставить им волю, они бы попрали «интересы и права местных жителей», поскольку сами индийцы, по убеждению Милля, имеют от рождения «пассивный характер». Из этого следовало, что «туземцам Индии необходима защита от англичан, и обеспечение такой защиты – одна из первых обязанностей британского правительства в Индии». Таким образом, британское имперское правление представлялось Миллю необходимым, благотворным и справедливым для подданных, несмотря на то что английские колонисты зачастую были расистами и деспотами. Проблема предрассудков в отношении цвета кожи в его представлениях не имела никакой связи с самой системой колониального правления.

Взгляды Милля на интеллектуальный уровень индийцев, общественное мнение и прессу во многом воспроизводили позицию Ост-Индской компании – он десятилетиями высказывал их и в частных, и в публичных заявлениях от имени компании. Так, выступая в британском парламенте в 1852 г., Милль признавал, что в Индии, безусловно, встречаются умные туземцы. Но хотя закон не запрещал индийцам занимать высокие посты на родине, они, по его мнению, не заслуживали доверия, поскольку остаются народом, который очень трудно понять, а управлять ими еще труднее из-за их неспособности справляться с собственными делами. «Я всегда считал необходимым добрый старый деспотизм», – объяснял он одному из корреспондентов в 1837 г.

По словам Милля, из-за этой отсталости в Индии не существовало и такого явления, как общественное мнение:

…население Индии не оказывает никакой поддержки собственному правительству. Оно не готово участвовать в управлении страной через представительные институты; оно даже не в состоянии организоваться и огласить свои обстоятельства, интересы и жалобы… поэтому главная гарантия хорошего управления – публичное обсуждение – не существует в Индии подобно тому, как она существует здесь, в этой стране, и других наших зависимых территориях [т. е. в колониях, таких как Канада и Австралия, где живут белые выходцы из Британии].

Парадоксальным образом для Милля это означало, что мнения даже умных и красноречивых индийцев, сумевших заявить о себе, необходимо отвергать как подозрительные и корыстные. Это касалось и всей индийской периодической печати. Если в Британии газеты служили важнейшим инструментом общественных дебатов, утверждал он, то это было не так в Индии, где пресса являлась «проводником исключительно индивидуальных интересов», рупором «богатых людей и обществ, представляющих интересы классов», а не народа. У индийского народа отсутствовал голос, он не считался общественным и не мог выразить свои взгляды. С точки зрения Милля, индийцы, которые все же высказывались, были малозначительными исключениями, лишь подтверждающими это непреложное правило.

В одном из своих памфлетов, написанных после восстания 1857 г., он утверждал, что критика действий британских властей со стороны местных жителей всегда исходит от «какого-нибудь недовольного, обычно преследующего цели, противоположные хорошему правлению», а не выражает подлинного мнения индийского народа. Если в развитых цивилизациях политические дебаты и критика служат важнейшим противовесом произволу власти, то, как объяснял Милль в другой публикации, в Индии все обстоит иначе. Если позволить туземцам обсуждать британское правление или даже читать о спорах среди самих англичан, это лишь поддержит индийских смутьянов и подаст им совершенно неверный сигнал:

…ибо понимание того, что, несмотря на разногласия, правительство может действовать решительно, а власть остается сильной, даже если ее осмеивают и упрекают, требует куда более высокой цивилизованности, чем у восточных народов.

СВОБОДА И ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

Взгляды Милля на свободу дискуссий в Индии резко расходились с его представлениями о пределах допустимого в его собственной, «гораздо более развитой цивилизации». Вскоре после этого он опубликовал трактат «О свободе»,