* * *

Я помню, как одна из моих близких подруг писала мне, бегая по кладбищу, где похоронили папу. Она спрашивала, как найти его могилу. Я думала, ей никогда не найти то место, ведь участок был очень маленький, но постаралась объяснить, как могла, сказала про тимьян, который я посадила неделю назад, потому что мне нужно было растение с вершками и корешками, а не срезанные цветы, которые к утру завянут.

Через час она написала:

Нашла!!!

Красота какая, обалдеть!

Бог мой. Не ожидала такого. Здесь правда чудесно.

Ему спокойно.

Он знает, что он молодец.

Он думает, что Ольга (1907–1978) немножко дура.

Но м-р Сато (1940–2011) ему нравится за отличное чувство юмора.

Ты его нашла?!?!

Они играют в карты.

О черт. Плачу…

Но он считает, что м-р Сато жулит.

Я так рада, что пришла.

Я тоже.

Мне надо многое сказать.

Потому что ему тоже было нелегко.

Ты его нашла.

Он меня нашел.

Да.

Он делал то, что считал правильным.

Прощаюсь с ним.

Я тебя люблю.

Я знала, что найду его.

Ряд смайликов.

* * *

Я помню, один знакомый кинопродюсер говорил мне, что в середине жизни у нас появляется новая семья, поэтому мы помним, что наши личности вечно умирают и возрождаются. Чтобы мы не забыли: всегда есть шанс начать новую жизнь.

* * *

Я помню мамино фото 1970-х годов, на котором она в саду. Мама стоит под каштаном и смотрит вверх на кого-то в окне третьего этажа нашего дома. В трех местах сквозь крону дерева пробивается свет. Рядом мокрая от росы тяпка и пакетик семян дайкона. На маме легкое свободное платье цвета ржавчины. Она вспотела от работы.

Я помню, в чем заключалась изюминка маминых садов – в поэтапном цветении, в изменчивости. Отдельные участки могли со временем редеть и оголяться, но разбросанные тут и там короткоживущие растения всегда перемежались более устойчивыми, создающими структуру и сохранявшимися в течение всего сезона цветения. Ни одно из приобретенных мною знаний не помогло мне разглядеть все тонкости и секреты ее мастерства.

Я помню, что невозможно любить того, кого нельзя увидеть. Невозможно любить того, кого нельзя увидеть. Невозможно любить того, кого нельзя увидеть. И эта мысль отдается болью в моем сердце, ибо ту женщину, которая стоит под каштаном на этой фотографии, я не увижу еще очень долго.

* * *

Я помню пролог к «Американскому детству», где Диллард размышляет о потере памяти, настигающей рассказчика в конце жизни: «Если из моего мозга улетучится всё… думаю, останется общая схема – подобные снам воспоминания о стране с ее разными дорогами». Примерно то же говорит Аньес Варда в первых кадрах фильма «Побережья Аньес»: «Открыв людей, мы обнаружим пейзажи».

* * *

Я помню, как хотела, чтобы мама сумела увидеть мою к ней любовь. Я пыталась передать это словами; но что толку писать маме, если она не может прочесть мои слова? Я попыталась выразить это в растениях и тем самым сказать: Смотри, теперь у нас есть о чем поговорить.

Помню, как я осознала, что моя любовь ей по-прежнему непонятна.

Я помню, как любовь перестала быть объектом пересборки, ремонта и улучшения, объектом возвращения воспоминаний.

* * *

Я помню, как художник Франсис Алис девять часов толкал по улицам Мехико огромную глыбу льда и, потратив силы зря, назвал свой перформанс «Иногда, делая что-нибудь, ничего не получаешь» – намек на попытки чернорабочих в Мехико улучшить условия труда, а также, в более общем смысле, на прочие, очевидно бесконечные, потуги добиться чего-либо.

* * *

Я помню, как прочла у Энн Бойер: «Пожалуй, сад – единственное произведение искусства, которое люди могут создать для других животных. Никогда мои стихи и проза так не радовали зябликов и бабочек монархов, как самые неряшливые клумбочки эхинацеи», – и помню, как подумала: точно.

Я помню, что подумала (потом): возможно, не стоит привязывать сад к этой истории. И привязывать эту историю к саду тоже не стоит. Возможно, ни история, ни сад не горят желанием быть привязанными друг к другу, они хотят жить своей жизнью без моих стараний направить их вместе. Стало быть, я могу оставить сад птицам и насекомым.

* * *

Я помню, как шептались мои родители.

* * *

Я помню день, а может, и неделю, когда казалось, что мама охотнее занимается домашним хозяйством. Она почти покорилась. И хотя кое в чем дела пошли легче, мне это не понравилось.

* * *

Помню, как однажды на дневном концерте я заметила, что она всё время беспокойно оглядывается по сторонам, высматривает поверх голов впереди сидящих людей кого-то, чье отсутствие ее тревожит.

* * *

Я помню, как в тот же день торопилась домой, в городе бушевал колючий снежный буран, и как попала на четырехчасовой видеозвонок от моего младшего брата. Помню, как мы говорили о наших жизнях, как я изучала мочки его ушей и много смеялась. Но лучше всего мне запомнилось, что, упоминая А., он ни разу не сказал мой отец. Он говорил наш.

* * *

Я помню, как на той же снежной неделе мы с сыновьями, собираясь куда-то по делам, остановились у одного дерева недалеко от дома. На его стволе был нарост, похожий на ухо старика. Мы по очереди, приложив ладони ко рту, приникли к ямке в наросте. Торжественно и тихо, словно кающиеся грешники. Мы поверяли ему свои тайны шепотом, чтобы ни один звук не вырвался наружу. Шел легкий пар от нашего дыхания. Выговорившись, мы радостно, держась рядом, продолжили свой путь.

* * *

Я помню наше с папой фото на пляже, снятое, когда мне было лет шесть. Он лежит на дешевом синем надувном матрасе. Я низко наклонилась к нему, его голова касается моей, я рассказываю ему что-то явно важное.

* * *

Я помню фотографию, где я, присев у папиной могилы, говорю ему: Я знаю, что мы не можем беседовать регулярно, каждый день, но я стараюсь держать каналы связи открытыми. Я буду разговаривать с тобой любыми способами. Буду разговаривать с землей. Скрывать больше нечего. Я продолжаю нашу беседу каждый раз, когда прихожу на кладбище. Кладбище – отличное место для обдумывания вопросов, на которые нет ответов. Я смотрю на иву, нависшую над богатым мраморным надгробием, и рассказываю папе обо всём. Я говорю ему, что он костяк моих историй, кровь моей