у нас всё нормально… У нас всё равно есть рис. Без истории ты должна будешь сама поддерживать форму. Без истории мы помиримся. Без истории мы лодка.

– Лодка?

– Да! Лодка. Лодка, которая плывет и плывет, кружит по воде.

И она смеется.

дорогая дочка

Я знаю, что тебе нужно писать истории. Знаю, что я – история в тебе, так же как ты – история во мне. Я никогда не имела ничего против историй. Мне только не нравилось то, что о них говорили – что они должны быть красивы и хорошо выстроены. Что они должны быть важными и рассказывать их надо с важным видом. Я хочу, чтобы ты поняла: не всё можно вплести в сюжет, не все точки можно соединить линией. Я хочу, чтобы ты знала: я оставляю в твоей истории дырочки, чтобы для нас всегда нашлось место на странице, а заодно и можно было бы сбежать!

Дорогая дочка, вот тебе история: еще до того, как родилась наша планета, в чернильной темноте космоса уже ждали кирпичики почвы.

Дорогая дочка, вот тебе другая история: мы сделаны не только из того, что запомнили, но и из того, что забыли.

– Понимаешь? Оставь в истории дырочки для искусства. Жизнь полна тайн. Не клади ни меня, ни себя в гроб истории. Ладно? Я знаю, что истории важны. Для меня тоже… Что стало бы хорошей историей? Может, тебе стоит написать о кошке! Может, попытаться писать эту историю хорошо, даже если никто ее не прочтет? Окей?

– Окей, мам.

– Ладно. Ты это запомнишь?

– Да.

– И запомнишь, что ты дитя не только английских слов? И вообще слов. Что слова – это не то?

– Хай. Васурэнай-то якусоку симас[38].

– Ну и хорошо. FINITO!

осень 2021

послесловие

я помню

я помню

Я помню, как подумала, не попросить ли тех, кто имеет отношение к этой книге, прислать мне названия своих любимых цветов, чтобы я могла собрать гербарий. Я думала поспрашивать тех, с кем я связана по происхождению, по книге, по воле случая или сознательному выбору, тех, кого еще нет, но кто гипотетически мог бы существовать. Я воображала такую обобщенную коллекцию растений. Нереальный биом цветков.

* * *

Я помню, как мама всегда хотела знать, живы еще или нет знаменитости: Что слышно о Джордже Харрисоне? Что с Аретой Франклин? А Пол Ньюман, Сидни Пуатье, Тосиро Мифунэ? – и если выяснялось, что они скончались, мама непременно просила меня уточнить, как именно, при каких обстоятельствах.

* * *

Я помню, как мама говорит мне, что я не всегда мыслю практично, и добавляет: Всё равно я всегда буду любить тебя такой, какая ты есть. И я думаю: это практично?

Я помню – кажется, мне было лет десять, – как мама набрызгала меня от комаров («серьезный повод для волнения!») духами «L’Air du Temps», и оказалось, что им это понравилось. (Практично.) Помню, в тот же год поволноваться заставили также тарантулы, зыбучие пески и пираньи.

Я помню, когда мне еще было десять, по телевизору показывали мини-сериал «Сёгун». Главную героиню звали Марико – так же, как и мою маму, которая обожала и ненавидела «дикое восточное шоу». Кроме того, в том году серьезным поводом для волнения стали кислотные дожди.

* * *

Я помню, как врач – уже спустя десятилетия – написал в маминой карте «риск падения» и как, спускаясь на лифте после приема, я размышляла о том, какое бывает падение – болезненное, неудачное, свободное, стремительное, акций, нравов, как снег на голову. Из-за маминых ночных звонков и хождений сон мой стал рваным, и я принесла ей несколько умирающих растений, чтобы она занялась ими. Я не знала, почему они погибали, а она знала и, сидя с ними в машине на заднем сиденье, уже обдумывала способы возвращения их к жизни. Не все еще было потеряно.

Я помню маленькое деревце-бонсай, которое я принесла ей через несколько дней. Она кинула взгляд на его чрезмерно обрезанную крону и прошептала: Варвары.

* * *

Я помню свою надгробную речь на папиных похоронах и слайд-шоу на поминках. Я встала, откашлялась, немного помолчала и начала читать. Там присутствовали люди, которых я не упоминала и которых не было на фото. Я помню все поднятые для тоста бокалы с игристым вином, все медленно всплывающие вверх пузырьки.

Я помню, было время, когда я получала соболезнования от красивых женщин. Когда Д. не стало, ваш отец мне позвонил. Ваш отец сорвал с моей головы шляпу. Ваш отец отправил меня на съемки команды моряков-красавчиков.

* * *

Я помню, как слышала однажды мамины слова во сне, когда она легла отдохнуть после обеда. Я расслышала: убийца, следить, о нет, а также, непонятно к чему, стервы, и поняла, что язык ее сознания – не японский, а английский. Английский нуар.

Я помню у Петера Хандке: «Она унесла свою тайну в могилу», подумала: так и есть.

Я помню Джо Брейнарда, Жоржа Перека, Мэри Руфл и все их «Я помню». Я помню перечисления, повторы, смену интонации и структуры, когда я бродила из угла в угол моей собственной памяти. Помню, как подумала, что для поэтов, готовых к случайным результатам, последовательность неважна; что в памяти полно не только движений и образов, но и вечных перетасовок версий и ошибок.

Я помню ответ Джо Брейнарда интервьюеру (поэту Тиму Длугосу): «У меня отвратительная память… Я ничего не могу запомнить. Но потом я начал понимать, что, помимо этого, есть другой уровень знания и его можно стимулировать».

Я помню, как читала это и думала: сплошной туман! Туман – это уровень, предшествующий знанию. Иногда несосредоточенное, затуманенное сознание способно обойти преграды строгой бдительности. В самые потаенные уголки разума можно добраться сквозь туман.

Я помню, потому что кое-какие сведения всплывают из туманного ниоткуда – например, однажды мама со всей ясностью вспомнила, что ее тайный роман раскрыл мой дедушка Хью. В 1969 году он засек ее в аэропорту Хитроу с моим биологическим отцом и не замедлил доложить моему папе Майклу. «Меня сдал Хью».

* * *

Я помню влюбленную пару на вьющейся меж деревьев аллее в Марокко, где-то недалеко от моря.

* * *

Я помню, как поняла, что жизнь не делится на части так, как я представляла себе по книгам. Жизнь не развивается страница