беззащитная студентка, которую можно поймать, запереть и прикончить без всякого риска. Герой прям!

Она развернулась к ходокам.

— А вы чего уставились⁈ Вы тут все такие смелые, такие бывалые, стоите и молчите, пока ваш атаман собирается убить девчонку за то, что его братец оказался слабаком! Вся ваша Сечь такая! Дыра на краю мира, куда скидывают тех, от кого все отказались, и вы ещё делаете вид, что тут есть какие-то правила! Какой-то, мать его, кодекс! Да у вас кодекс один: кто сильнее, тот и прав, а остальные подыхайте молча!

— Ярцева! — я шагнул к ней, но она отпрянула, и глаза у неё были мокрые, хотя голос ещё держался.

— А Академия⁈ Три года в этой помойке! Три года! Думаешь, кто-нибудь хоть раз спросил, как я? Как мне? Преподавателям плевать, студентам плевать, все ходят мимо и делают вид, что так и надо, а стоит оступиться — сразу налетают! Метку на дверь, нож под рёбра, и пусть девочка сама разбирается, потому что здесь каждый сам за себя!

Она задохнулась, сглотнула, и следующие слова вышли тише, но от этого злее.

— А ты, Морн… Ты хуже всех. Потому что ты мог помочь. Мог взять к себе, мог защитить, ты же всех вокруг подбираешь, каждую сломанную игрушку, каждого бродячего щенка, а на меня посмотрел и решил, что я этого не стою. И теперь стоишь и ждёшь, когда он меня прикончит, потому что тебя волнуют только ТВОИ люди, а я всего лишь расходный материал, который не жалко пустить на убой.

Я промолчал. Не потому что она была права, а потому что спорить с человеком в истерике — всё равно что тушить пожар бензином. Каждое моё слово только подбросило бы ей топлива, а мне нужно было ровно обратное: чтобы она выдохлась и замолчала раньше, чем у Турова кончится терпение.

— И знаешь, что самое смешное? — Злата медленно повернулась к Кондрату, и голос вдруг стал почти спокойным, что было хуже любого крика. — Из всех людей в этой комнате, из всех, кто мог бы мне помочь и не помог, самый жалкий — это ты. Потому что ты не страшный, Кондрат. Ты просто трус, который боится признать, что главный виноватый здесь…

Она ткнула пальцем ему в грудь.

— … это ты.

Секунду ничего не происходило. Палец Златы упирался в грудь Турова, слёзы блестели на её щеках, а по складу разливалась тишина, густая и неподвижная, в которой каждый из присутствующих успел подумать одно и то же.

Туров смотрел на рыжую сверху вниз, а потом дар показал, как цифры самоконтроля поехали вниз, сначала медленно, потом быстрее, а потом обвалились разом, и за каменной маской не осталось ничего, кроме чистой, неконтролируемой ярости.

Я уже двигался к Злате, когда Кондрат начал подниматься из-за стола. Воздух вокруг его правой руки уже сгущался, уплотнялся и тихо выл, закручиваясь в тугую воронку. Кто-то из ходоков попятился к стене, лекарь вжался в угол, а Злата всё ещё стояла с вытянутым пальцем, не понимая, что её слова, похоже, только что подписали ей смертный приговор.

А в следующее мгновение с ладони Турова сорвался воздушный кулак и полетел прямо в рыжеволосую.

Тело среагировало раньше головы. Я сбил Злату с траектории удара плечом в корпус, жёстко, без церемоний, потому что церемонии стоят времени, а времени у рыжей оставалось ровно до того момента, пока воздушный кулак не долетел до места, где она стояла секунду назад. Злата отлетела в сторону и рухнула на каменный пол, проехавшись локтями по камню.

Воздушный кулак прошёл в полуметре от моего уха, обжёг щёку холодным потоком и врезался в штабель ящиков рядом с Мареком. Доски разлетелись в щепки, пыль взметнулась к потолку, капитан отшатнулся, успев закрыться предплечьем, но удар всё равно отбросил его на шаг, а острая щепка чиркнула по щеке, оставив красную полосу.

Я лежал на каменном полу рядом со Златой, когда почувствовал, как воздух в складе изменился. Не остыл, а именно изменился, стал плотным, колючим и обжигающим. Изо рта повалил пар, а пальцы на рукояти меча онемели за пару мгновений.

Я поднял голову.

Серафима смотрела на то место, где только что прошёл воздушный кулак, и в её фиолетовых глазах стоял ужас за меня, который в следующее мгновение выгорел дотла и уступил место ярости, какой я у неё ещё не видел. Иней ударил по полу от её ног белой волной, ледяные иглы взрезали камень, а морозный туман заклубился вокруг Озёровой так густо, что на секунду она почти исчезла в нём, и видны были только глаза: фиолетовые, горящие и нечеловеческие.

Эхо Магии сработало на рефлексе. Ветровое заклинание Турова не исчезло бесследно, Серафима впитала его, пропустила через себя, смешала с криомантией, и то, что копилось сейчас между её ладоней, заставляло воздух вокруг гудеть и потрескивать. Это был бело-голубой вихрь, перевитый спиралями чужого ветра, в котором пела магия ранга А.

Серафима даже не пыталась его контролировать. Впервые в жизни она не хотела сдерживаться, и мощность этой штуки росла с каждой секундой, пока Озёрова медленно поднимала руки, готовясь выпустить то, что могло разнести половину склада.

Она уже почти выпустила заклинание, когда снизу, от пола, метнулась чья-то рука и вцепилась ей в лодыжку. Злата, которую я сбил с ног секунду назад, каким-то образом доползла до Серафимы и вцепилась в неё, вливая всё, что оставалось от дара усиления.

А в следующее мгновение по складу прокатилась вспышка, заставившая воздух загудеть от высвобождаемой магической энергии.

Вихрь в ладонях Серафимы вспух, удвоился, и Озёрову выгнуло дугой от чужой энергии, хлынувшей в тело, которое и без того работало на пределе. Удержать эту штуку было уже невозможно, и она выпустила её так, как выдыхают воздух из обожжённых лёгких: не по решению, а потому что больше не могла держать внутри.

Удар пересёк склад за долю секунды. Туров успел поднять руки, но это не помогло: вихрь подхватил его, оторвал от пола, протащил через весь склад и впечатал в дальнюю каменную стену с таким звуком, от которого содрогнулось здание. Кладка треснула, камни просели, а сверху, с протяжным скрипом, отделились две тяжёлые потолочные балки и рухнули вниз, погребая Кондрата под собой в облаке каменной пыли и грохоте, от которого заложило уши.

Никто в складе не двигался. Ходоки у стен застыли с оружием в руках, переглядываясь между собой, не зная, бежать или