Он вдруг остановился, снял свой шерстяной шарф — длинный, темно-серый — и, не спрашивая, обмотал мне шею. Его пальцы на мгновение коснулись моей кожи под подбородком. Прикосновение было быстрым, но от него по всему телу пробежали мурашки. Шарф пах им. Его парфюмом, его теплом.

— Так лучше? — спросил он. Его лицо было совсем близко. Ветер трепал его темные волосы, сбивая безупречную укладку.

Я могла только кивнуть, потеряв дар речи. Его глаза изучали мое лицо, скользнули по моим губам, вернулись к глазам. В них не было привычного холода. Было что-то темное, теплое, пульсирующее. Влечение. Очищенное от злости, от борьбы, от контракта. Простое, животное влечение мужчины к женщине.

Он медленно, будто против своей воли, протянул руку и смахнул прядь волос, которую ветер бросил мне на лицо. Его пальцы задели мою щеку. Кожа под ними вспыхнула.

Вокруг нас кипела жизнь, гудели машины, шли люди. А мы стояли в своем пузыре, где время замедлилось. Его взгляд спрашивал. Мой — отвечал, даже прежде чем мозг успел обработать вопрос.

Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала его дыхание на своих губах. Оно было теплым, с легким запахом кофе.

Я зажмурилась, ожидая. Готовая. Отчаянно желающая.

Но поцелуй не состоялся.

Он резко выпрямился, отстранился. Его лицо снова стало маской, но в глазах бушевала буря — гнев, раздражение, борьба.

— Пора возвращаться, — проговорил он хрипло, развернулся и зашагал прочь быстрым, почти бегущим шагом.

Я стояла, как вкопанная, все еще чувствуя жар его пальцев на щеке и холод ветра на губах, которые так и не были поцелованы.

Он почти сделал это. Почти пересек черту. И остановился.

И в этот момент я поняла страшную вещь: я была разочарована. Глубоко, до слез разочарована тем, что он остановился.

Я медленно поплелась за ним, обнимая себя за плечи, все еще укутанная в его шарф, в его запах. Война была окончена. Начиналось нечто гораздо более опасное.

И контракт, и правила, и страх — все это еще существовало. Но теперь между нами висело это «почти». И оно жгло сильнее любого запрета.

Глава 7. Возвращение и стена молчания

Обратный перелет был самым неловким опытом в моей жизни. Мы сидели в тех же креслах, но теперь между нами лежала невидимая стена из несказанных слов и несовершенного поступка. Он уткнулся в документы, ни разу не взглянув в мою сторону. Я притворялась спящей, глядя сквозь прищуренные веки на его профиль, жесткий и отстраненный.

В аэропорту его ждала другая машина с водителем. Он сел вперед, я — на заднее сиденье. Молчание было оглушительным.

Когда мы подъехали к моему дому, он даже не обернулся.

— Завтра в восемь. Не опаздывайте, — бросил он в пространство.

— Шарф… — начала я, снимая с шеи мягкую ткань, все еще пахнущую им.

— Выбросьте, — отрезал он, и в его голосе прозвучала металлическая нотка. — Или отдайте в химчистку. Мне все равно.

Эти слова ударили больнее, чем если бы он кричал. Я выскочила из машины, не прощаясь, и почти бегом бросилась в подъезд. В лифте я прижала шарф к лицу, вдыхая знакомый запах, и почувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Глупо. Непрофессионально. Невыносимо.

Дома я не стала его выбрасывать. Аккуратно свернула и убрала в дальний угол шкафа, как улику.

На следующий день в офисе он вел себя так, будто ничего не произошло. Более того, он был холоднее и требовательнее, чем когда-либо. Каждая моя ошибка, даже малейшая опечатка, встречалась ледяным взглядом и безжалостным замечанием. Он отменил все наши личные встречи, общаясь только через чат или секретаршу. Я стала для него снова невидимкой. Хуже того — раздражающим фактором, который нужно терпеть.

Это было пыткой. После того «почти» на набережной, после взгляда, полного немого вопроса, это равнодушие резало по живому. Я злилась на него. Злилась на себя. И отчаянно пыталась понять, что же изменилось.

Ответ пришел через три дня, в пятницу. И принесла его, конечно же, Алиса Соколова.

Она вошла, как всегда, ухоженная до последней пряди, с кожаной папкой и видом хозяйки территории.

— Катя, да? — спросила она сладким голосом, в котором звенели стальные лезвия.

— Екатерина, — поправила я, поднимая на нее глаза.

— Катя, — повторила она, как бы делая одолжение. — Максим внутри?

— Максим Андреевич на совещании. Вернется через двадцать минут.

— Отлично. Я подожду у него. — Она сделала шаг к двери, потом обернулась. — Ах, да. Спасибо за пионы. Очаровательные. Хотя, знаешь, мне больше нравятся те, что выбирает лично Максим. Он чувствует оттенки.

Она улыбнулась мне ядовито-сладкой улыбкой и скрылась в его кабинете, оставив дверь приоткрытой. Через минуту я услышала ее смех. Звонкий, уверенный. И потом — его голос. Тихий, но отчетливый. Он что-то сказал, и она снова рассмеялась.

Меня затопила волна такой яростной, бессильной ревности, что я едва не сломала карандаш в руках. Он смеется с ней. Со мной он только кричит или молчит. А с ней…

Я встала и направилась к кухне, чтобы налить воды. Мне нужно было успокоиться. Проходя мимо его кабинета, я невольно бросила взгляд внутрь.

Они стояли у окна. Алиса положила руку ему на предплечье, говоря что-то, глядя ему в глаза. Он не отстранялся. Он слушал, слегка склонив голову. В его позе не было той напряженности, которая всегда возникала, когда рядом была я.

Это зрелище стало последней каплей. Я отвернулась и почти бегом ушла на кухню, опершись о стойку и пытаясь перевести дыхание.

«Он твой босс. У него есть жизнь. У него есть Алиса, или кто она там ему. У тебя есть контракт. Забудь. Просто забудь».

Но забыть не получалось. Его образ — на набережной, с развевающимися на ветру волосами, с теплым взглядом — врезался в память намертво.

Когда я вернулась, Алисы уже не было. Воронов сидел за своим столом, его лицо было непроницаемым. Он вызвал меня через чат.

Я вошла, приготовившись к очередному выговору.

— Файлы по сделке в Шанхае, — сказал он, не глядя на меня. — Нужно перевести и отправить к вечеру.

— Хорошо.

— И… — он наконец поднял глаза. В них не было ни тепла, ни даже привычного холода. Была пустота. — В следующий раз, когда придет Соколова, предлагайте ей чай. Зеленый. Без сахара. Она это ценит.

Это было ударом ниже пояса. Намеренным и точным.

— Вы хотите, чтобы я прислуживала вашей подруге? — вырвалось у меня, голос задрожал.

— Я хочу, чтобы вы выполняли свои обязанности, — ровно ответил он. — К которым относится и