гнатюка. На прощание я по доброй традиции поставил пару растяжек внутри кошары и оставил взрывной привет под трупом часового. Хотелось отправить Гацоева наверх, поставить растяжку под труп наблюдателя, но мы и так долго здесь копались.

Уходили быстро. Пленный к этому времени очухался — повели его в середине, со связанными руками. Гурьев для понятливости поигрывал ножом рядом с боком нациста.

— А че не привязали? — спросил он. — Раньше ж привязывали.

— Так то на равнинах, — ответил я. — А тут вдруг в пропасть сиганет? Нацика-то не жалко, а такого лося как ты пойди-сыщи.

На гребне, там, где несколько часов назад мы прошли по узкому карнизу, тропа осыпалась. Кусок сошёл — то ли подмыло, то ли подморозило, а потом подтаяло, но над пропастью зиял провал в несколько шагов. Не перепрыгнуть, не обойти по стенке.

— Привал, бойцы, — скомандовал я и полез в планшет за картой. — Тембол, подойди, подумаем.

Гацоев подсел рядом, я начал раскладывать карту, а Гнатюк опустил рацию, устало выдохнул и покосился на Гурьева:

— Хорошо тебе. Фрица на нож посадил, да веди, а я эту бандуру при.

— Так поменяемся давай, — ухмыльнулся Антон. — Сказал бы сразу, что тяжело тебе…

— Вот сюда спуститься можно, — показал на карте Гацоев. — Осыпь, но пройти можно. Дальше низом, вдоль ручья. Дольше на пару часов получится, зато надежно.

— Веди, — кивнул я, сворачивая карту.

— Кому «тяжело» дома выясним, — фыркнул Гнатюк. — На руках побороться не зассышь?

— Было бы чего ссать, — гоготнул Гурьев.

Достав из кармана галету, он отломил кусочек, отодвинул кляп с лица пленного и сунул галету тому в рот:

— На, подкрепись, уберменш.

Пленный затравленно косился, но жевать принялся исправно.

— Разжиреет, — лениво заметил Журавлев. — Не кормил бы больше, а то ногу подвернет — как потащим?

К своим вышли чуть за полдень. Усталые, гружёные, с языком, с рацией, с полными карманами трофейного добра. Удачно и бескровно сходить — редкость, но она случается.

Мы сдали пленного, рацию, боеприпасы с гранатами, я распустил группу отдыхать и в компании Гацоева пошел докладывать Дзагоеву. Тот первым делом задал Гацоеву пару вопросов по-осетински, тот ответил, козырнул майору и оставил нас вдвоем.

— Докладывай теперь по порядку, — велел Дзаговев.

Я доложил.

— Добро, — кивнул майор. — Все бы так с первой задачей в наших горах справлялись. Свободен.

Глава 4

Семен Маркович Боровой у нас старший политрук. С ним мы знакомы шапочно — после нашего «переезда» из Крыма перекинулись парой слов, и он пообещал «когда Рудько одобрит» собрать народ для нашего с мужиками рассказа о случайном подвиге. Исполнить угрозу он решил на следующий день после нашего возвращения с рацией и языком, по расписанию вечером как раз должна быть политинформация.

Здесь, на Кавказе, Семен Маркович давно — считай, с самого начала. Дзагоев и бойцы его уважают. Сам Боровой не молод, лет сорока пяти, грузный, с залысинами и усталыми умными глазами за стеклами толстых очков. Слышал случайно — Семен Маркович в Партии очень давно, и столь же давно мог бы сидеть на аппаратной работе подальше от линии фронта, но он не захотел. Идейный, из тех коммунистов, которые не могут сидеть в тылу, когда над народом свистят пули и снаряды. Это не могло не заставить проникнуться к старшему политруку заочным уважением.

— Капитан, есть разговор, — подсело он ко мне. — Дело, я бы сказал, государственной важности.

— Слушаю, товарищ старший политрук.

— Звезда у тебя есть, — он кивнул на мою грудь. — А за что — народ толком не знает. Слухи один другого краше ходят, а это, между прочим, непорядок. Подвиг должен работать, и не на тебя одного и группу твою, а на всех.

— Это как? — уточнил я.

— А так, — Боровой подался вперёд, и в его усталых глазах засветился вполне молодой огонёк. — С утра товарищи из газеты приехали, военный корреспондент и фотограф. Хотят о вашем подвиге большой материал дать, чтобы от Грозного до Владивостока народ прочитал, как наши герои немца бить умеют. В окопах, в поле, на заводе у станка — везде люди прочитают, и дышать им легче станет. Понимаешь?

— Так точно, Семен Маркович, — кивнул я.

Прав со всех сторон, и «подвиг» здесь не столько наш с мужиками, сколько народное достояние.

— Что от меня нужно?

— Самую малость. Соберём бойцов, ты со своими расскажете, как было. Рекомендую немножко порепетировать. Расскажете своими словами, без бумажки. Корреспондент запишет, фотограф снимет вас на карточку. Всё, об остальном газетчики сами позаботятся.

Я сходил до мужиков и обрадовал новостью о коллективном рассказе-интервью. Тут же начались проблемы — бойцы начали решать, что и в каком порядке рассказывать выгоднее, и кому какой сегмент достанется. Послушав перепалку пару минут, я влез и велел не врать, не приукрашивать и не перебивать друг дружку. Лев сидел в сторонке и улыбался перепалке, Журавлев смолил цигарку и грустил — не было его с нами в тот исторический день.

Призвав на помощь старую добрую бумагу, мы коллективно составили конспект рассказа. Дальше было еще немного ругани за право озвучить самые вкусные кусочки. Получилось распределить так, чтобы каждому досталось пусть по маленькому, но важному кусочку, и для компенсации выдать тем, кому досталось меньше, дополнительного «эфирного времени». Сам по себе рассказ не большой, но о том, кто что как и по какому поводу думал и чувствовал, рассказывать можно почти бесконечно.

Корреспондент оказался человеком немолодым и битым — в потёртой шинели, с «лейкой» на ремне и пухлым блокнотом, исписанным мелким бисерным почерком. Прихрамывал, с задней стороны шеи — рваный, не успевший толком зарубцеваться шрам. Такой за материалом в самую задницу залезет, и выживать там будет стараться не столько из-за инстинкта самосохранения, сколько из-за того, что материал вообще-то нужно сдать в срок. Он молча пожал мне руку, сел в первом ряду на принесенную уважающими прессу бойцами скамеечку, раскрыл блокнот и приготовился.

Собралась вся рота — та ее часть, которая не в караулах, дозорах и не в нарядах. Расселись на камнях, на ящиках, кто на чём. Боровой сказал короткое слово — про доблесть, про немца, про то, что нынче в нашем героическом подразделении служит группа героических севастопольцев.

Вечер был