— Это как — обвыкаться? — не понял Колька.

— А так, — Дзагоев обвёл нас прищуренным глазом. — Кто высоты не нюхал, того она наверху сама и приберёт. Видали, как казах наш на пустом перевале сел? А там, на леднике, воздуха ещё вдвое меньше. Полезете необвыкшие — половина свалится, а егерь вас тёпленькими и возьмет. Так что сходим, походим, подышим. Заодно гляну тропу — немец тут скоро попрёт, надо знать, где он полезет.

Резон был железный. На большие перевалы нас рано или поздно погонят, и лучше, чтоб к тому дню зелень уже знала, что такое настоящая высота, а не выясняла это под пулями. И тропу разведать на будущее — дело не лишнее.

Собрались быстро. Дзагоев десять человек — часть моих, часть ротных, вторым командиром с функционалом проводника идет Гацоев. Зелень — Амана с Поляковым — тоже взяли: им как раз обвыкаться и надо.

Снаряжали нас в дорогу уже под Федькиным приглядом — он при старшине прижился на удивление быстро и теперь выдавал верёвки, кошки, тёплое тряпьё, сверяясь с засаленной тетрадкой и важничая, как интендант при большой должности.

— Лапин, ты на казаха двойную пайку положи, — сказал я. — Ему наверху тяжелее всех придётся.

— Уже положил, товарищ капитан, — отозвался Федька, не отрываясь от тетрадки. — И вам сухарей лишних сунул. Знаю я эти ваши прогулки.

Кравчук, стоявший рядом, только хмыкнул в усы — помощником он был доволен, хоть виду и не подавал.

Поляков, конопатый, сиял — в горы, на ледник, как на праздник. Аман, наоборот, поглядывал вверх с опаской, будто его не на учёбу вели, а к зубному.

— Чего скис? — подтолкнул его Поляков. — Прогуляемся.

— Прогуляешься тут, — буркнул Аман. — Я с того перевала три дня отходил.

— Так то перевал. А тут гора.

— Вот и я о том.

Вышли затемно. Дул холодный ветер, в усыпанное звездами небо уходил пар изо ртов. Гацоев впереди, Дзагоев в середине, я замыкал. Снег под ногами сперва был редкий, потом всё гуще, и воздух с каждой сотней шагов становился жиже, словно кто-то его понемногу выпускал.

Аман сломался часа через три. Сперва он начал просто отставать — сопел, тянулся в хвосте, в какой-то момент оказавшись возле меня. Потом стал останавливаться, упирать руки в колени, хватать воздух ртом. А под конец сел прямо в снег, привалился к камню, и лицо у него сделалось серое, нехорошее, с прозеленью.

— Не могу, командир, — выговорил он. — В башке мутит. И тошнит. Перед глазами плывёт всё.

Группа встала. Поляков переминался рядом, нетерпеливый.

— Может, дальше сам потихоньку? — предложил он. — А мы пойдём, ты догонишь?

— Догонит он, — проворчал Гнатюк. — Лежать тут останется и догонит.

Я присел на корточки перед Аманом, посмотрел. Парень был плох, но не притворялся — горняшка, самая натуральная. Бросить нельзя, тащить — не тропа ещё для волокуши, да и куда тащить, наверх? А время шло.

— Че делать, товарищ майор? — спросил я.

Хорошо, когда есть командир — пусть у него голова болит. Дзагоев подошёл, глянул на Амана сверху.

— Горная болезнь, — поставил он диагноз. — У степняков она злая. Привычки нет, — он присел рядом, взял Амана за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в глаза. — Слушай меня, казах. Помирать не помрёшь, не бойся. Но прытью тут ничего не возьмёшь. Гора прыти не любит.

— Какая прыть, командир? — просипел Аман. — Я еле иду.

— А идёшь как? Глотаешь воздух, будто украсть боишься, — Дзагоев показал. — Не так надо. Дыши животом. Медленно. Шаг — вдох носом, глубоко, до пуза. Шаг — выдох. И не спеши. Спешить будешь — сдохнешь. Медленно пойдёшь — дойдёшь.

Он распорядился: груз с Амана снять, раскидать по мужикам. Идти медленнее, с частыми остановками. И сам пошёл рядом с казахом, задавая шаг — неторопливый, ровный, под дыхание.

— Шаг — вдох. Шаг — выдох. Вот так. Не гляди наверх, под ноги гляди. Гора большая, ты маленький, тебе её не переспорить. Ты её перетерпи.

Аман поднялся, пошёл — медленно, дыша, как велено. Серость с лица не сошла, но идти он мог. И группа поползла дальше — вдвое тише прежнего, зато всем составом.

— Во наука, — тихо сказал мне Калюжный. — У нас бы фельдшер микстуру сунул, а тут — дыши животом да терпи.

— Тут другой микстуры нет, — улыбнулся я. — Тут только гора и терпение.

К полудню вышли на широкую седловину, где можно было передохнуть по-человечески, не цепляясь за склон. Дзагоев объявил привал. Мужики попадали на камни, полезли в сидоры за салом и сухарями.

И вот тут Гнатюк наконец припомнил Гурьеву давний должок.

— Ну чего, таёжник, — сказал он, отдуваясь и разминая лапищи. — Грозился на руках побороться. Тут тебе и место ровное. Или сдулся?

Гурьев медленно отложил сухарь, обтёр руку о штанину и оскалился.

— Это я сдулся? Давай плоский камень. Сейчас погляжу, чего твоя лошадиная сила стоит.

Нашли подходящий валун, накрыли его сложенной телогрейкой — чтоб локтям не больно. Уселись друг против друга, сцепились ладонями. Лапа у Гнатюка была шире, зато у Гурьева жилистей, вся в верёвках мышц. Вокруг тут же столпились, загомонили, обрадовавшись зрелищу.

— Ставлю кисет на Тараса! — объявил Колька. — Он ездовой, он быки за рога ворочает.

— А я на Антона плитку трофейную, — заявил Калюжный. — Охотник двужильный.

— Принято! Кто ещё?

— Готовы? — спросил Дзагоев, который тоже подошёл поглядеть, посмеиваясь в усы. — Начали.

Сцепились. Поднатужились. Сперва не шло ни туда ни сюда — руки дрожали, налились, лица побагровели. Гнатюк засопел, как кузнечный мех, надавил — Гурьева руку повело книзу, на палец, на два.

— Тарас! Тарас давай!

— Антоха, не спи!

Гурьев зарычал сквозь зубы, упёрся, выгнул спину — и отыграл назад. Руки снова встали посредине, ходуном ходят. Жилы на шее у обоих повздувались, выступил пот.

— Силён, медведь, — прохрипел Гнатюк. — А всё одно дожму.

— Дожмёшь ты… в следующей жизни, — выдохнул Гурьев.

Возились долго, к общему восторгу. А кончилось внезапно: Гнатюк поднажал в последний раз, всем своим бычьим весом, и припечатал Гурьеву кисть к камню. Народ взвыл — половина радостно,