связь с партизанами. Рассказывал буднично, как о погоде, и от будничности было хуже, чем от слез. Рота слушала, мрачнея, и я видел, как у мужиков сжимаются кулаки. Полено в костер. Этот костер теперь горел у каждого, и гнал он вперед не хуже приказа.

А ребятишки не отставали до самой околицы. Канючили не жратву — звездочки, пуговицы, гильзы, все то солдатское богатство, которое для пацана чудо. Мужики отдавали, у кого что было, и лица у них делались мягкие, домашние — у каждого второго дома такие же. Один боец снял с шеи трофейный компас и отдал мальчишке, и тот унесся, сияя, будто ему полмира подарили. Я смотрел ему вслед и думал про своих детдомовцев со скатертью. Теперь у них появился шанс дождаться — не меня даже, а вообще: конца, мира, жизни. Уже кое-что.

Заночевали в том селе, наутро двинулись дальше.

Рота на марше была уже не та, что пришла на Кавказ осенью. Из стариков — горстка: Калюжный, Колька, Федька, Лев, Гурьев, Гацоев, Цораев. Вокруг — новая рота: пополнения, вчерашние салаги, Лунарь. Старую почти всю перемолол этот поход. Но конвейер работал, я видел его на каждом привале: Гурьев показывает молодому, куда прятать гранаты, чтоб зимой не смерзлись; Колька гоняет своих за небрежную портянку так, что стекла звенят; Гацоев на пальцах учит читать местность. Старики передавали то, что оплачено кровью, молодые впитывали — и через месяц-другой их будет не отличить от бывалых. Рота жила.

Изменился и я. Тот, кто пришел на Кавказ осенью, еще удивлялся и учился. Тот я, что шел на запад, стал спокойнее на одну отрезанную вражескую голову. Хорошо это или плохо, я не знал, и разбираться было некогда. В стопку. Знал одно: такой я доведу своих до победы вернее, чем прежний, а значит, так тому и быть.

Мужики на марше оживали. Колька шагал и мурлыкал под нос что-то свое, музыкальное. На привале я спросил, что он все гоняет.

— Повторяю, — смутился он. — Что до войны играл. Боюсь забыть, командир. Руки-то помнят, а в голове стирается помаленьку. Вот и гоняю про себя. Чтоб было с чем в консерваторию прийти.

Я кивнул и ничего не ответил. У Кольки была музыка, у Калюжного — Маруся, у Гурьева — тайга. Каждый нес свое, и свое несло каждого.

— Слышь, командир, — окликнул на марше Калюжный. — А до Берлина-то дойдем, как думаешь? Раз погнали.

— А хер его знает, Петро, — ответил я. — Фронт большой, а Берлина на всех не хватит. А так, — пожал плечами. — Года два еще, если стратегический потенциал врага оценивать.

— Через два… — он присвистнул. — Долго. Ну ничего. Маруся подождет, она у меня терпеливая.

— Подождет. Ей же на крылечке сидеть, не в окопе.

— Во-во, — серьезно согласился Калюжный, не поняв шутки.

Бывают люди, для которых родное крыльцо почти свято.

Лунарь, приноровившись к моему шагу, вполголоса рассуждал о своем: если и правда завязывать, надо после войны как-то легализоваться. Справка, то-се, анкета. А с его биографией на нормальную работу не возьмут.

— Возьмут, — пообещал я. — Я словечко замолвлю. Герой Советского Союза ходатайствует за проверенного бойца — это, брат, документ посильнее твоей анкеты.

Он глянул искоса, недоверчиво. Потом кивнул:

— Спасибо, командир.

И отвернулся. Не привык, чтоб за него вот так, по-людски. Ничего. Привыкнет.

На привале Федька раздобыл кипятку и заварил чай — настоящий, трофейный, не морковный. Сидели у дороги, грелись, передавали кружки по кругу. Лев чинил кому-то из молодых порванный ремень — руки у сапера золотые, что мину снять, что ремень залатать. Гурьев, разморенный, травил байку про тайгу, и молодые слушали, как сказку. Мимо шла и шла на запад могучая армейская река, а от кружки пахло миром.

К вечеру в колонне сама собой завелась песня — вполголоса, без команды, из середины строя. Ее не глушили.

А я нес свою мечту — ту, что обнаружилась во мне готовой, вылежавшейся: остаться в армии, дослужиться, жить. В плане, как выяснилось, была заложена и отдельная графа — под ту, которой я еще не встретил. Смешно: столько лет думал, как дожить до завтра, а теперь шагаю и мечтаю, как пацан. Ну и пусть. После Сталинграда можно.

И чем дальше мы уходили от Кавказа, тем легче становилось — не потому, что забывали, а потому, что впервые за войну шли не хоронить и держаться, а вперед. Мертвые оставались за спиной, в земле, которая одинаково ласково принимает и своих, и чужих. Мы шли к живым.

Горы стаивали за спиной в дымку, пока не стали просто краем неба. Позади остались Одесса, Севастополь, перевалы, крепость, Орджоникидзе, Грубер — целая война. Впереди лежала другая: наступление, освобождение, длинная дорога через полмира. Мы шли по ней живые, злые и привыкшие.

Мы шли на запад.

Конец третьего тома.

Том 4: https://author.today/work/627434