ли немец его не заметил, то ли пожалел выстрел на ползущего, приберегая для дела покрупнее. Равиль пролежал там весь день, не высмотрел ничего и ночью приполз пустой.

Встречал я его лично.

— Ты у меня без всякого немца дырку в башке заработаешь! — орал я шепотом, а орать шепотом — отдельное командирское искусство. — Средь бела дня! На голое! Ты стрелок или тюлень на лежбище⁈ Немец на тебя сутки любуется и облизывается, а ты к нему сам на блюде выехал!

Он выслушал молча, глядя мимо. Назавтра полез снова. Не на голое — но полез. Двое суток Равиль сопоставлял углы, время и тени — и вычислил лежку, которую немец считал безупречной. Дождался, пока тот устроится, и всадил пулю точно в темный зев пролома. Я лежал рядом и видел, как он дернулся от отдачи и замер.

— Есть, — выдохнул он. — Зацепил. Ушел в пролом и не отвечает.

Мы ждали. Выстрел без ответа в такой дуэли значит одно из двух: или ты попал, или тебя переиграли и ответ уже летит. Тот берег молчал. Молчал час, молчал вечер, молчал ночь. Сутки молчал.

По роте пополз слух: Хасанов срезал аса. Бойцы, неделю назад шептавшиеся про непобедимого Грубера, теперь тем же шепотом его хоронили — повеселели, распрямились, начали снова стоять в рост. Одного такого гоголя я лично снял с бруствера пинком:

— Рано празднуешь! Тело мне покажи — потом гуляй!

Свербело у меня не просто так. Этого немца уже цепляли: Журавлёв, еще на перевале, вскользь, в плечо. Он тогда тоже замолчал, залег — и вернулся. Живучий. Хасанову я так и сказал: не празднуй, пока не увидишь тело.

Он не праздновал. Но и не остыл. Наоборот: уверился, что немец ранен, что аса можно дожать — и полез вперед, на новые лежки, все ближе к тому берегу.

На третьи сутки в одном из окон того берега мелькнула фигура. Неосторожно, открыто — так меняет позицию раненый, не рассчитавший сил человек. Хасанов подобрался для выстрела весь, до последней жилы.

Мне что-то не понравилось. То ли немец подставился слишком удобно, то ли лицо Равиля — жадное, голодное. Я открыл рот.

Не успел.

Выстрел пришел с той стороны. Один, дальний. Хасанов ткнулся лицом в приклад винтовки Журавлёва и больше не поднял головы.

Я подхватил его, перевернул, хотя видел, что незачем. Пуля вошла в голову чисто, как входила у этого немца всегда. Равиль не мучился и, наверное, ничего не понял. Только что был: злой, живой, в шаге от победы, как ему казалось. И все.

Потом, по горячему, я разобрал, как немец это сделал, и разбор вышел короткий. Фигура в окне была подсадной: раненого аса сыграли для Равиля, как играют живца. Грубер никуда не уходил и ни от чего не отлеживался — он лежал в другом месте, давно и терпеливо, и ждал того, что уверенный в победе охотник сделает обязательно: высунется, замрет, откроется. Он переиграл Равиля не стрельбой. Он переиграл его знанием: за эти дни немец выучил Хасанова насквозь — его горячку, его торопливость, его веру в подранка. И разыграл все, как по нотам.

Мужики подходили молча, стягивали шапки. Хасанова любили: за тихий нрав, за то, что не хвастал, за то, что тащил самое страшное ремесло роты и не жаловался. Гурьев сжал челюсти и отвернулся. Колька смотрел с тем же каменным лицом, с каким хоронил свое отделение. У него теперь на все смерти было одно лицо.

Роту я построил вечером.

— Хасанова больше нет. Его убил тот немец, которого вы неделю хороните в курилке. Так вот: немец жив. Немец хитер. И немец не черт — он просто лучше всех нас в своем ремесле. Бояться его — значит ему помогать. Помогать ему мы больше не будем. Мы его кончим. Не потому, что мы заговоренные, а потому, что нас много, а он один.

Говорил зло и трезво, без красивостей. По лицам видел: на этот раз доходит.

Потом я вернулся к Равилю, посидел над ним и разжал его пальцы на винтовке.

Журавлев из нее стрелял и первым зацепил этого немца. Равиль ее принял и донес досюда. За Дзагоева я поклялся кровью. Три счета сошлись в одном стволе, и все три вели к человеку на том берегу.

Я приложился, повел прицелом по тому берегу. Винтовка была чужая: в плечо не легла, как ложилась Журавлеву и Равилю. Я умею обращаться с оптикой, но не настолько. Хороший инструмент, но у меня есть свой. И не полезу в дуэль — в ней у меня шансов нет.

Он снайпер-одиночка. А я разведчик, и у меня рота. Он привык, что охотятся на него такие же, как он: вежливо, по правилам его цеха: прицел против прицела, терпение против терпения. Плевать я хотел на правила его цеха. Против волка-одиночки испокон веку работает не другой волк. Против волка работает группа охотников с флажками.

Как именно — я пока не знал. Знал направление: не выцеливать сутками, не играть в гляделки, где он сильнее. Подобраться. Выманить. Обложить. Заставить его самого высунуться туда, где достанет не одна винтовка, а вся моя братия.

Хасанова похоронили в тот же вечер, у дороги, по которой наступали. Потом я сел за письмо в далекий татарский колхоз. Писал, как всегда, с трудом: слова для похоронки не стоят ничего, а других не выдали. Написал, что их Равиль был лучшим стрелком роты и погиб в бою лицом к врагу. Написал, что Равиль был моим другом с такого далекого августа 41-го года. В конце приписал от себя: мы за него отомстим. Цензор, может, и вычеркнет. А может, и нет. Цензор тоже человек.

Наутро я позвал Гацоева и Лунаря, и мы сели над картой того берега. Я думал вслух: где немец любит ложиться, чем его выманить, как зайти не в лоб, а сбоку, тихо, по-воровски. Лунарь слушал, щурился, и в глазах у него разгоралось знакомое: задача была по его ремеслу — подобраться к тому, кто считает себя недосягаемым.

— Дай срок, командир, — пообещал он. — Влезем мы и в его окошко.

Гацоев молча кивнул.

Плана еще не было. Были люди, была злость — холодная, рабочая, правильная — и было время: немец с того берега уходить не собирался. Он ждал нас.

Ну, значит, дождется.

Глава 24

План я вынашивал два