заорал я на весь окоп. — Тут зарубок два десятка! Это чьи? Это его, вот этого героя, что сейчас сопли пускал! Так он что, тоже колдун⁈ Тоже через стены видит⁈

Я прошёлся вдоль окопа, раздавая оплеухи самым жалким, хватая винтовки у бойцов, показывая приклады — и почти на каждом были зарубки, у кого пять, у кого десять, у кого больше.

— И у тебя! И у тебя! На круг тут пара сотен наберётся, если сложить! Так вы что же, все двести немцев наколдовали⁈ Или всё-таки настреляли, руками, глазами, как люди⁈ Вы че, ягнята беспомощные, чтоб одного стрелка бояться⁈ Вы — воины, мля!!! Ишь ты, сука, «за нами прише-е-ел…», — передразнил. — С запада шмаляет, бараны вы тупорылые! Какой нахер «пришел», если он роняя кал со своим херовым Вермахтом от нас сваливает⁈ Ну-ка яйца в кулак собрали!!!

Устыдившаяся позиция молчала. Здоровый лоб утёр кровь с губы и полез поднимать из снега свою винтовку. Ни черта я, конечно, этим ором мифа из них до конца не выбил — страх такая штука, кулаком не вышибешь — но панику сбил, и то дело: люди подобрались, перестали трястись, начали хотя бы огрызаться в ответ. Уже не стадо.

Хасанов всё это время молчал в стороне, а потом подобрал из снега тот брошенный ножик, повертел.

— Свиделись, — проговорил он тихо, не мне, а самому себе. — Ну, здравствуй.

Вот у него с немцем был не миф — у него был счёт. И с этого часа началась их дуэль. Хасанов принял вызов молча, всем существом. Он перестал спать нормально, перестал есть с нами у котла — он теперь жил на позиции, с винтовкой, изучая тот берег час за часом, запоминая каждое окно, каждый пролом, каждую тень. Контрснайперская работа — это не стрельба, это терпение и голова: не подставиться, обмануть, вычислить, где враг устроит лёжку сегодня, и оказаться там, где он не ждёт. Хасанов знал это ремесло, а теперь пытался применить на практике.

Он выкладывал на бруствере каску на палке, чуть двигал её, будто высунулся человек — и ждал, не клюнет ли немец, не выдаст ли себя выстрелом. Он менял позицию по десять раз на дню, никогда не бил дважды из одного окна, уходил в тень, стрелял из глубины комнаты, чтобы вспышку не было видно. Он думал за двоих — за себя и за немца — пытаясь влезть тому в голову, угадать, где немец ляжет завтра, куда переберётся, какую приманку сочтёт настоящей.

Я был рядом, помогал чем мог — второй парой глаз, приманкой, разговором — но понимал ясно: это не моя дуэль. Это дуэль Равиля. За Журавлёва, чью винтовку он держал в руках. За Амана, которого снял такой же дальний выстрел. За всех, кого выбил из нас пролом напротив там, в городе. Я мог быть при нём, но выйти за него не мог — в этом деле каждый за себя.

Первый ход Хасанов выиграл терпением. Он двое суток караулил одно окно на том берегу, из которого, по его расчёту, немцу удобнее всего было следить за нашим левым флангом. Двое суток — почти не шевелясь, пропуская еду и сон. На третьи в том окне мелькнула тень: немецкий наблюдатель, что работал на Грубера, его глаза, высунулся на секунду сменить место. Хасанову хватило этой секунды. Один выстрел — и на том берегу стало на одного корректировщика меньше. Но самого Грубера Хасанов не достал: тот не подставился ни на миг, а под вечер, будто в насмешку, положил у нас ещё одного — показал, что жив, что рядом, что игра только началась.

А на следующий день немец ударил ближе. Хасанов лежал на позиции, а рядом, в двух шагах, устроился боец из его прикрытия — подавал воду, следил за соседним сектором. Выстрел с того берега снял этого бойца наповал, в голову, в двух шагах от Равиля. Грубер мог взять самого Хасанова — тот был открыт — но выбрал соседа. Это было послание, и Хасанов его понял: я вижу тебя, я могу тебя достать, но пока не хочу.

— Он со мной играет, — процедил Хасанов сквозь зубы, белый от злости. — Дразнит. Ну ничего. Кто злее, тот и переиграет.

Вот этого я и боялся — что он в злости полезет на риск, подставится, начнёт бить не по расчёту, а по обиде. Но говорить было бесполезно.

Один раз немец едва не достал и его самого. Хасанов сменил позицию, приподнялся на новом месте — и пуля выбила щепу из рамы в ладони от виска, так близко, что его осыпало крошкой. Он рухнул обратно, замер и потом долго лежал не шевелясь, а когда сполз с позиции, руки у него чуть подрагивали — не от страха, а от того злого охотничьего азарта, который хуже страха.

— Хитрый, гад, — Хасанов сполз с позиции затемно, злой, вымотанный. — Он меня чувствует. Знает, что я на него вышел, и играет. Ничего. Кто кого перетерпит.

Я хотел сказать ему, чтоб не зарывался, чтоб не лез на рожон в азарте — но не сказал. Он и сам всё знал, а под руку такое говорить бесполезно.

Дзагоев вел себя неправильно — такой у майора был характер, пулям не кланяться. Что в обороне, что в атаке — он стоял почти в полный рост, лениво прикрываясь укрытиями. Я давно забил на предупреждения — майор старше телом и званием, поэтому советы и просьбы последовательно игнорировал. Поутру он поднялся на наблюдательный пункт — посмотреть на новый рубеж, подумать — и встал у пролома в полный рост, как привык.

Выстрел пришел не сразу, словно Грубер не сразу поверил в настолько легкую и жирную цель. Пуля вошла высоко, в грудь, и к моменту, когда майора стащили вниз, к нам, его уже было не спасти. Старый горец понимал это и сам:

— Не суетись, капитан, — выговорил он чужим, слабеющим, угасающим голосом. — Отвоевался Дзагоев.

Напрасно санитар пытался затыкать дырку в груди — Дзагоев смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его, как ни дико, не было ни страха, ни тоски. Он улыбался.

— Чего лыбишься? — не выдержал я. — Силы береги.

— Беречь уже незачем, — он даже усмехнулся этому. — Ты слушай, раз время есть… Я, капитан, свои горы отстоял. Немца сюда пустил — и назад