— Шуруй тогда в снегу лежать, морпех.

— Есть! — козырнул я и покинул штаб строевым шагом.

Каждому свое.

Полдня я просидел над картой и над тем, что принесла дневная разведка. Расклад вышел простой и поганый: в лоб к хутору не подойти — голое поле, простреливается насквозь. Значит, работаем по классике: ночь, малая группа, стык между немецкими позициями, где наблюдение пожиже.

Вечером собрал группу — ту же, с которой хожу не первый месяц и в которой уверен, как в себе.

— Культурная программа вечера, — объявил я над картой. — Хутор. В хуторе штаб немецкого батальона. Берем документы и, если повезет, фрица пограмотнее. Гацоев ведет. Гурьев наточит ножик…

— Всегда наточен, командир.

— … Хасанов прикрывает отход. Лунарь работает по основной специальности.

— Дык завсегда, — шаркнул ножкой форточник. — А что за фатера?

— Фатера богатая. С сейфом.

У Лунаря загорелись глаза — как у Кольки при виде пианино.

Через передний край просочились по стыку. Немецкое боевое охранение прошли так близко, что слышали, как часовой напевает под нос и притопывает, греясь. Гацоев провел нас в шаге от него — никто не хрустнул, не звякнул, не дохнул. Один раз над передовой взмыла осветительная ракета, и мы вжались в мерзлую пашню, пережидая ее мертвенный свет. Пронесло.

К хутору подобрались за полночь. Штаб — крепкая хата в центре: часовые, во дворе штабная машина, окна занавешены. Все как доктор прописал. Мы залегли в бурьяне и долго смотрели: считали часовых, засекали маршруты и смены. Поспешим сейчас — потом придется пробиваться с боем и сомнительными шансами. Посмотрели, посчитали, запомнили, придумали простой, но рабочий план и взялись за дело.

Гацоев с Гурьевым сняли двух часовых во дворе. Тихо — даже знавший чего ждать я ничего не услышал. Дальше я радушно указал вору на дом, и Лунарь с шутливым поклоном влез в окно. В доме спали немцы — за время лежания мы насчитали человек восемь, которые вошли и не вышли — поэтому малейшая ошибка Лунаря грозила провалом. Мы сидели, растворившись в тенях, глазели по сторонам и старались не нервничать.

Через пару минут изнутри тихо звякнула отодвинутая щеколда.

— Заходите, гости дорогие, — шепотом пригласил нас лыбящийся Лунарь.

Мы вошли. Нос защекотали знакомые, неприятные нотки.

— Перебил? — спросил я.

— Умаялись, пусть отдыхают, — скромно потупился он.

Гурьев одобрительно хмыкнул, и Лунарь с хозяйским видом повел нас вглубь дома.

— Ах, какой сейф, командир! — вздыхал он по пути. — Такой взрывай, сверли, пили — быстро не сдастся. Такой лучше всего с собой увозить для интимного общения.

Сейв и впрямь внушал — немецкий, здоровый, неубиваемый даже на вид. Лунарь присел на корточки, попросил тишины, прижал ухо и пальцы к дверце, тронул колесико.

Я стоял у окна и смотрел, как он колдует. Колесико шло по толике миллиметра. За стеной, в двух шагах, спали мертвые немцы, снаружи, вдалеке, спали и патрулировали немцы живые. До проверки постов время еще есть, но какой-нибудь беспокойный фриц в любой момент может захотеть проверить.

Замок щелкнул. Лунарь выгреб из нутра пачки бумаг, карты, книжки в коленкоровых обложках и ссыпал добычу в мешок с той же безмятежной ухмылкой, с какой возвращал кисет в первый день.

— Без ухаживаний и предварительных ласк, — укоризненно покачал он головой. — Нехорошо.

Мы с документами выбрались из дома, не забыв поставить парочку растяжек в глубине, и тихонько направились к штабу, где вторая группа караулила подходящего языка. Почти сразу как мы подошли, повезло — язык нарисовался сам. Штабной писарь вышел из хаты до ветру — сонный, в накинутой шинели, ни о чем не подозревающий. Гурьев вырос перед ним из темноты, зажал рот и показал нож. Писарь обмяк, сходил до ветру прямо в штаны, и нам пришлось брезгливо его тащить.

Едва мы оказались за забором крайней хаты, хутор за спиной вспыхнул тревогой — взревели моторы, покатились команды, в небо взмыли ракеты, и в их дрожащем свете мы были как на ладони: группа с мешком и с телом поперек плеч. Немец кинулся всерьез — не пугнуть, а догнать и положить. Он понимал: мы уносим вещи подороже десятка его солдат.

Отходили огрызаясь, перебежками и перекатами: половина залегает и бьет, отсекая погоню, половина тащит, потом меняются. Гурьев волок обмякшего писаря, я с двумя бойцами держал хвост.

Первого нашего срезало почти сразу. Молодой, из недавнего пополнения, я его и по имени толком запомнить не успел. Ткнулся в снег и остался лежать, а немец бил по этому месту в три ствола, и подобрать его было никак.

У самого переднего края немец выкатил наперерез пулемет — засел сбоку от нашей тропы и начал поливать длинными, отрезая от своих. Мы вжались за мерзлую складку. Расклад нарисовался хуже некуда: впереди пулемет, сзади погоня, в руках добыча, ради которой все затевалось.

— Я мигом, командир, — Лунарь тронул меня за плечо и ушел в темноту ужом, как уходил в чужие окна всю свою жизнь.

Я потерял его из виду через два шага. Через минуту на пулеметной точке разорвалась граната, и дорога стала открыта.

— Проход чистый! — долетело из темноты. — Пошли, пока не очухались!

Мы рванули через проход. Гурьев на бегу швырнул последнюю гранату за спину, в самую гущу — рвануло, заорали, погоня сбилась, и этого хватило: проскочили стык и вывалились на нейтралку, к своим.

Хасанов прикрывал отход, и у самого стыка ошибся. Вместо того чтобы отсекать погоню, он замер на позиции, приник к оптике и повел стволом по тому берегу. Уже не прикрывал — охотился и чуть не доохотился: из тумана пришел выстрел, один, сбил с Равиля шапку и прошел в волоске от виска.

— Назад, мать твою! — заорал я.

Он отполз. Уже на нашей стороне я взял его за грудки:

— Тебе что было приказано? Отход прикрывать! А ты токовать уселся, глухарь! Тебя только что на палец не располовинило!

— Не располовинило же, — Равиль крутил в руках шапку с аккуратной дыркой.

— Сдай назад. Остынь. Это приказ.

Он промолчал. Так промолчал, что яснее любого ответа: не остынет. И злой был не на себя — на то, что немец опять оказался быстрее. Не испугался, а раззадорился. Вот это было хуже всего. А что сделаешь? На другой участок переводить? Ладно, попробую