— Здесь пусто, — произнёс он тихо, — Шумно, вонюче, примитивно… Как ты здесь вообще живёшь?

— А ты как тут оказался, если такой крутой? — огрызнулась я, вытирая лицо рукавом. Страх понемногу отступал, сменяясь дикой, истеричной злостью. На него, на себя, на весь этот сюрреалистичный день. — Сидишь в своём измерении, и тут раз! Какая-то дура с рюмкой крови тебя дёргает? Неужели нельзя было не прийти?!

Он повернул ко мне своё безупречное лицо.

— Сила призыва… она действует по принципу резонанса, червь. Ты кричала в пустоту о своей страсти, о своей боли. В моём мире такие вибрации, они как сигнал бедствия, как разрыв. Самый громкий. Самый настырный. Меня затянуло. Как воронка. Мой мир - это не "ад", как вы, примитивы, любите думать. Это порядок. А твой крик был диссонансом такой силы, что он создал брешь. И я выпал прямо в эпицентр. В тебя.

Он посмотрел на круг и пентаграмму на полу, искажённые моими неточными линиями.

— Ты даже круг нарисовать правильно не смогла. Он не запечатан. Он… фонит. Как открытая рана в реальности.

— И что теперь? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Ты останешься?

Арсанэйр медленно повернулся ко мне, и в его глазах загорелся новый огонь. Не просто ярость. Расчёт.

— Обратный путь требует энергии. Больше, чем было в твоём жалком ритуале. — Он провёл рукой по воздуху, и кончики его пальцев оставили за собой слабый, угасающий золотистый след. — Но она есть в тебе. В твоей жизненной силе.

Мне стало по-настоящему, до костей, страшно.

— Что… что это значит?

— Это значит, — он снова сделал шаг ко мне, но теперь в его движениях была не угроза, а холодная, хищная целеустремлённость, — Что пока я здесь, ты мой источник. Мой якорь. И моя задача, либо найти другой способ назад, либо… — он уставился на меня, — использовать тебя, чтобы прожечь дыру обратно. Как бы убийственно это для тебя ни было.

В дверь внезапно постучали. Резко, нетерпеливо. Голос соседки, тети Гали, прорезал напряжённую тишину:

— Янка! Ты что там, обои клеишь, что ли? Полночь на дворе! И что за вонь у тебя? Хлоркой весь подъезд пропах!

Я замерла, глядя на голого, светящегося глазами инопространственного мужика у себя в гостиной, а потом на дверь.

— Отстань! — крикнула я в сторону двери, не отводя взгляда от Арсанэйра

За дверью воцарилось оскорблённое молчание, затем послышались удаляющиеся ворчливые шаги.

Арсанэйр поднял бровь. Выражение на его лице было нечитаемым.

— Интересно, — произнёс он вслух своим настоящим, гортанным голосом, который прозвучал ещё более пугающе, чем тот, что был в голове. — Вы все здесь такие… непосредственные.

— Заткнись, — прошептала я, медленно сползая по стене на пол. Шок начал отступать, оставляя после себя леденящую, всепоглощающую усталость. — Просто заткнись. Я вызывала Арсения, а получила проблему с персонажем из хоррора. И теперь мне нужно жить с… с тобой.

Он склонил голову набок, изучая мою позу отчаяния.

— Жить? — повторил он, как незнакомое слово. — О, нет, тварь. Ты не будешь "жить". Ты будешь… существовать. Пока я не найду выход. А ты будешь мне помогать.

— А если откажусь?

Его янтарные глаза сузились. Он медленно поднял руку, и на ладони вспыхнуло маленькое, ядовито-золотое пламя, которое не давало света, а, казалось, поглощало его.

— Тогда я начну искать энергию самостоятельно. Начиная с этого микрорайона. Думаю, твои соседи будут не в восторге от того, как это выглядит.

Я закрыла глаза.

В ушах стоял звон.

Это был не сон. Это был кошмар наяву, и я сама его себе устроила.

— Хорошо, — прошептала я. — Ладно. Чёрт с тобой. Но сначала — я открыла глаза и ткнула пальцем в сторону спальни, — прикройся хотя бы. У меня там есть треники, которые должны подойти тебе по размеру. Не могу я с голым, чем ты там ни был, разговаривать. Мешает.

Арсанэйр посмотрел на свои идеальные, ничем не прикрытые формы, затем на меня. На его губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

— Примитивная стыдливость, — произнёс он. — Но как хочешь. Веди, тварь. Дай мне свои треники.

И, ведомый мной в свою новую, абсурдную жизнь, он двинулся за мной по вонючей хлоркой квартире, оставляя на линолеуме едва заметные светящиеся следы. А я поняла одну простую вещь: ритуал не провалился.

Он сработал идеально.

Просто Вселенная, как всегда, оказалась большой стервой и прислала мне не того принца.

И теперь мне с этим жить. Надеюсь, что временно.

√9

Арсанэйр

Мой трон был не камнем, не металлом.

Он был выкован из застывшей боли, спрессованной в обсидиановую твердь.

Цитадель Плача — так называли это место те немногие души, что ещё сохраняли способность мыслить, прежде чем их сознание растворялось в вечном огне.

Не ад, нет.

Ад - это детская сказка для пугливых смертных.

Это был Улей.

Страна, где каждая вибрация, каждый всплеск энергии был упорядочен, подчинён жёсткой иерархии. Здесь не было хаоса.

Только железная логика воздаяния.

Я восседал в Зале Сумеречных Вершин, где свод был подобен чёрному, беззвёздному небу, пронизанному мерцающими прожилками амбрового света — застывшими потоками чужой тоски. У моих ног, на ступенях из чёрного стекла, корчились фигуры. Души, чьи грехи были слишком тяжки даже для простого растворения. Их переплавляли здесь, в моём присутствии, вытягивая из них суть страдания, которая питала саму структуру Улья.

— Следующий, — мой голос, низкий и не оставляющий места для возражений, раскатился по залу, не нуждаясь в усилии.

К моему трону подвели очередную сущность. Бывший тиран, чья душа пахла разложением и страхом перед небытием. Я едва взглянул.

Палец, увенчанный перстнем из чёрного пламени, дрогнул.

— В котёл. На три цикла очищения. Пусть его гордыня послужит цементом для новых мостов Бездны.

Душа завыла, но её звук был поглощён беззвучным рыком стражей.

Всё было как всегда. Предсказуемо. Вечно.

И тогда это случилось.

Сначала, едва уловимая рябь.

Не в воздухе, а в самой ткани реальности. Как трещина на идеально отполированном стекле. Я замер, пальцы впились в подлокотники трона. Этого не могло быть. Порядок был абсолютен.

Рябь усилилась.

Превратилась в вибрацию.

Низкую, навязчивую, отвратительную в своей дисгармонии. Это был не просто звук. Это был крик. Душераздирающий, полный такой отчаянной, утробной боли и