одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?

Мы все молчали.

Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:

– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра…

– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.

– Не совсем так, – признался Бимбо. – Тебя не арестовывают и не сажают в тюрьму. Они присылали мне письма. Я пошел в суд. Пытался все объяснить. Думал, что судья сделает для меня послабление – у меня ведь мать убили, но… я так сильно скорбел и нервничал, хотел как-то успокоить нервы и потому… в общем, явился в суд под кайфом и пьяный. Не помню, что там случилось, но я наверняка послал Джессику в жопу, а потом и судью туда же. Меня схватил охранник, хотел выставить пинком под зад, а я набросился на него. Вот так я и оказался в тюрьме. Oso Blanco[11]. За такую херню могут полгода продержать, но когда моя сеструха узнала, что меня заперли, она… каким-то образом убедила дядюшку Педро выплатить за меня залог, и меня выпустили. И вот я здесь.

– Значит, ты на свободе? – спросил я.

– Выпустили неделю назад, но…

– И ты только теперь дал нам знать о себе, жирный ублюдок? – спросил Пол.

– Нет… ну да… но послушай, – сказал Бимбо. – Мне сначала нужно было кое-что уладить. К тому же у меня не было телефона. Меня отрубили, когда заперли в тюрьме, откуда я не мог платить за него. Дело в том, что в тюрьме я познакомился с одним чуваком – Хосе Луис его зовут. Доминиканец. Хороший парень. Мы сидели в одной камере и много разговаривали. Его поймали на том, что он выписывал фальшивые чеки на несуществующих рабочих в несуществующей компании, но у него много всяких задумок. Одна из них такая: они знакомят доминиканских женщин с одинокими пуэрториканцами, ясно? Те сходятся, живут некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, потом заключают брак, и женщина получает гражданство [12]. А потом быстрый развод. За одну такую сделку двадцать штук, чувак.

Мы переглянулись.

– Ты и в самом деле собираешься этим заниматься? – спросил Таво.

На лице Бимбо появилась слабая улыбка. Я и не подозревал, что гражданство можно получить так легко, в особенности если ты, получив его, сразу же разводишься. Но я ничего не сказал.

– ¿Te vas a casar con una dominicana? [13] – спросил Пол. Пол всегда переходил на испанский, если был пьян, рассержен, удивлен или чем-то испуган. Иными словами, часто.

Поскольку семья Таво переехала в Пуэрто-Рико, когда ему уже исполнилось десять лет, испанский он так толком и не освоил, и мы ради него по большей части говорили по-английски. Мы все понемногу так или иначе понахватались знания английского, и нам нравилось, что мы можем в школе разговаривать между собой на языке, непонятном остальным, но при этом все время переходили с одного языка на другой. Пол делал это чаще, чем остальные. К счастью, Таво привык к этому и почти всегда понимал суть, когда мы говорили по-испански.

– Я уже живу с ней, – сказал Бимбо. – И это лишь часть тех дел, которые мне предстоит уладить.

– И где ты живешь теперь? – спросил я.

– Да все там же, – сказал Бимбо. – Моя сеструха переехала к своему новому парню. Так что дом целиком в моем распоря…

– Как ее зовут? – спросил Таво.

– Альтаграсия.

Мы снова переглянулись. Альтаграсией звали доминиканскую уборщицу, которая фигурировала в комедийном шоу на местном телевидении, когда мы были детьми. В каждой миниатюре она была мишенью для насмешек.

Пуэрториканцы всегда посмеивались над доминиканцами, а это глупо, потому что мы все в одной лодке темнокожих, но некоторые пуэрториканцы чувствуют свое превосходство над доминиканцами, хотя мы и являемся второразрядными гражданами из колонии и не имеем права голосовать на американских выборах. По крайней мере, наши колонизаторы выдавали нам при рождении голубые паспорта. А это дает нам шанс уехать с нашего гребаного острова, что оставляет большее пространство для маневра доминиканцам, которые приплывают к нашим берегам на своих лодочках в поисках лучшей жизни, какую мы ищем в Штатах. «Las gallinas de arriba se cagan en las de abajo, pero todas son gallinas», – говорила моя абуэла. «Куры, которые наверху, гадят на кур, которые внизу, но и те, и другие – куры».

– ¿En serio, cabrón? – спросил Пол.

– Совершенно серьезно. К тому же она красотка, – сказал Бимбо. – Понимаете, нам нужно много говорить друг с другом. Чтобы у нас была история, которую мы сможем рассказать, когда нас спросят, потому что, если они решат, что это не история, а выдумка, то ей не выдадут документы, а отправят назад в эту жопу под названием Доминиканская Республика, а меня, возможно, бросят в тюрьму за то, что пытался обдурить Дядю Сэма. И вот мы заучиваем нашу историю. Ну, типа, где мы познакомились, что собой представляем и вся такая херня. Кажется, я ей даже нравлюсь. Посмотрим, как оно дальше пойдет.

– Tú estás loco pa’l carajo, Bimbo [14], – сказал Пол. Таво рассмеялся, рис вылетал из его рта. Даже ему были понятны эти слова. Бимбо только кивнул.

– Ты всегда знал, что я чокнутый, papi, – сказал Бимбо, улыбаясь. – Tú sabes cómo nosotros lo hacemos [15]. Ну, а теперь, если вы, свиньи долбаные, нажрались и исчерпали ваши вопросы о моей личной жизни, как насчет того, чтобы перейти к делу?

– Так что тебе надо, чувак? – спросил Таво.

– Не здесь, – сказал Бимбо. – Давайте переберемся в машину Гейба.

Мы взяли тарелки, выкинули остатки и позвали женщину, которая работала кассиром и переводчиком в «Эль Параисо Азия», хотя она обычно общалась жестами, и мы не слышали от нее ни слова на мандаринском или кантонском, впрочем, мы и не отличали один от другого.

Мы прошли по парковке и сели в мою машину. Бимбо устроился на пассажирском сиденье рядом со мной, Таво и Пол сели сзади. Я завел движок и включил кондиционер, потому что поздним летом на Карибах у тебя есть два варианта: либо кондиционер, работающий на полную мощь, либо смерть.

– Ну, так что это за серьезное дело, о котором ты хотел рассказать?

Красные неоновые буквы, висевшие над «Эль Параисо Азия», отражались в его глазах, отчего он казался одновременно и больным, и сильным. Ответил Бимбо не сразу, сначала он принялся