Он в одиночестве, и по тому, как он смотрит на мертвого ребенка, ясно, что он и сам чувствует, как смерть ползет по его костям, поет ему из-под земли, зовет домой.

Здесь ничего такого не было – здесь проходили поминки, а не baquiné. Гудел кондиционер, пахло дезинфектантом, а искусственное освещение поглощало все пространство и, казалось, извещало о победе Смерти. Мне это ужасно не нравилось. Мне хотелось вернуться назад во времени и возобновить праздничную природу, которая была частью моей культуры много лет назад. Мне хотелось оплакать Марию, но еще и отпраздновать тот факт, что мы, пережившие ее, все еще здесь и готовы еще немного понаслаждаться жизнью.

Приблизительно через полчаса помещение опустело, все вернулись в свои маленькие миры и, наверно, уже начали забывать о Марии.

* * *

Таво, Хавьер, Пол и я по-прежнему сидели в углу, в основном молчали, но если что и говорили, то шепотом, потому что в одном мы были твердо уверены – это было вбито в наши тупые головы нашими родителями, бабками и дедами: – мертвые заслуживают уважения.

Как только два последних посетителя вышли, Бимбо закрыл за ними дверь. После этого он подошел к гробу и, не говоря ни слова, открыл его. Крышка состояла из двух частей, но и они казались тяжелыми, и Бимбо пришлось приложить немало сил, чтобы их поднять. Гроб был изготовлен из темно-коричневого дерева, а внутри был белым. Украшение для мертвой женщины. Неужели его выбирал сам Бимбо, подумал я. Когда умер мой отец, я был еще слишком мал, чтобы задумываться о таких вещах, и не мог вообразить себе, что выбираю какой-то большой короб для тела матери.

Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.

Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.

Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.

– Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.

– Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.

Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.

– Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.

– Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.

Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол нарушил молчание.

– Ты это о чем, чувак? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы все исправим»?

Бимбо посмотрел на пистолет в его руке.

– Мы убьем ебаных ублюдков, которые ее убили.

* * *

Идея эта была охуительно плоха, но не лишена смысла. Око за око и зуб за зуб. Это было частью того, как смотрела на мир наша гребаная страна. Мы все знали это, но еще мы знали, что кража, или избиение кого-то, или уничтожение чьей-то машины – все это мы проделывали не раз – сильно отличались от убийства. Мы должны были сразу же отказаться, но Бимбо внезапно стал проповедником в церкви возмездия, призывающим нас принять участие в некоем священном ритуале праведного насилия.

– Я с тобой, – сказал Пол. – Они заслужили смерть.

Гребаный Пол. Его ярость была подобна пиявке – все время искала, к чему бы или кому бы присосаться. Он всегда первым наносил удар, первым швырял в лицо кому-нибудь оскорбление, первым спрашивал у кого-нибудь, не хочет ли тот выйти на улицу, чтобы там выяснить отношения. Может быть, таким его сделало то, что он вырос в безотцовщине, его постоянная борьба за то, чтобы выглядеть мачо в той мере, в какой это требовалось для его выживания. Однако я сам знал, что значит расти без отца, хотя и не был похож на Пола, так что, возможно, все сводилось к тому, что за наследство досталось ему от отсутствующего отца.

Бимбо кивнул Полу, потом повернулся к остальным. Наше неловкое молчание, казалось, громко кричало ему о нашем согласии, и потому он положил пистолет на грудь своей мертвой матери. Потом он снова окинул нас взглядом, его глаза налились кровью, темнокожее лицо залили слезы. Он обеими руками вытер щеки, потом положил одну руку на пистолет, лежащий на груди матери. Мы все смотрели на него, пытаясь понять, на каком странном ритуале присутствуем, становясь его частью. Бимбо не отрывал глаз от матери, но голову повернул к нам. Он хотел, чтобы мы положили руки поверх его. Если ты проводишь с кем-то так много времени, то худо-бедно учишься читать его мысли. Мы все приблизились к темно-коричневому