считал этот план опасным и глупым. Я не хотел, чтобы это переросло в ссору. Я не хотел, чтобы Таво слишком разволновался. Я хотел думать, что мы на верном пути к… к чему-то, и планировал немного успокоить всем нервы.

– Вот почему я беру вас со мной, ублюдки-красавчики, – теперь улыбка Бимбо каким-то образом превратилась в улыбку ангела и демона одновременно, а его ответ был очевидным предостережением о том, что события могут развиваться и по плохому сценарию.

– Значит, если этот чувак назовет тебе имена… то мы отправимся на поиски других парней? – спросил я, исполненный желания понять, как дела могут развиваться дальше. Я хотел знать, может ли плохое стать еще хуже, а потом вообще обернуться полным кошмаром. И тут я понял, почему нервничаю, почему мне как-то неловко. Я опасаюсь, как бы разозленный Бимбо не прибил парня, который ни в чем не виноват.

– Ну.

– Поиски каких-то других? – спросил Пол. – И что это значит? Сегодня же? Завтра? Почему только меня беспокоит незнание того, во что мы ввязываемся, черт побери? Это не…

– Послушай меня, hermano [18], – оборвал его Хавьер. – Похоже, это только начало, – сказал он. Хотя он и был умнее нас всех, он всегда на все соглашался. Такой уж у него был характер. Он считал, что за каждую нашу помощь ему в чем-то, за каждый маленький акт доброты между друзьями, он должен платить жизнью, и мы любили его за это. – Цель сейчас в том, чтобы получить инфу. По крайней мере, так говорит Бимбо. А мы там нужны просто на всякий случай – вдруг этот чувак начнет дурить. Мелочь. Сейчас нет нужды в каких-то инструкциях. Инструкции нужны будут потом, если этот чувак назовет Бимбо имена.

– Ну хорошо, поговорим мы с ним. Отлично. И что мы будем делать, если он назовет имена? Что это за «потом», о котором говорит Хавьер? – спросил Пол. Голос его теперь звучал спокойнее. Уступчивее.

– Мы уже говорили об этом, Эйнштейн: мы узнаем имена, мы отправляемся на поиски этих ребят, – сказал Бимбо. – И нет, это не обязательно делать сегодня, так что расслабься.

– А что будет, когда мы их найдем? – спросил Таво.

– Мы их убьем, – сказал Бимбо.

Вот оно.

Молчание, наступившее после этих слов Бимбо, было таким темным и глубоким, что я проникся убеждением: внутри него обитает что-то ужасное.

5. Альтаграсия

—

Темнота наступает

Нож мелькает в темноте

Бегство из Харабакоа

Призраки на дне океана

Кошмары внутри луны

«Мы их убьем».

Голос Бимбо донесся до Альтаграсии, которая сидела у окна и пускала в темноту сигаретный дым. Она понятия не имела, о чем говорит Бимбо, но ее это и не интересовало. Мужчины убивают. Мужчины лгут. Мужчины беспричинно дерутся. Она родилась в этой среде, жила в ней и благодаря своему брату вовремя бежала оттуда. Теперь она опять оказалась в таких же условиях и не хотела становиться их рабыней. Как это ни прискорбно, ее брат был уверен, что это их большой шанс, а отказать ему она не могла.

Бимбо был милашкой, и, потеряв мать, он явно пустился во все тяжкие, но Альтаграсия знала, что он – не убийца. Она всегда умела заглядывать в души людей. Ей этот дар передала ее бабушка Ана. В плохих людях было что-то особое, внутри них жила темнота, и она видела эту темноту. Внутри Бимбо ничего такого не было.

О плохих людях Альтаграсия узнала рано. Она родилась на окраине Харабакоа, где в отеле работали ее родители. Ее мать проводила дни рядом с бассейном, подавая выпивку и разнося еду туристам со всего света, в основном европейцам. Она всегда жаловалась на реплики, отпускаемые туристами-мужчинами, и ненавидела, когда кто-то из них после нескольких бокалов начинал распускать руки.

Ее отец выходил на работу во второй половине дня и работал допоздна, веселил клиентов со сцены или пьяных туристов в дискотеке. Он ни дня не ходил в школу, но мог поддерживать простой разговор на английском, немецком, итальянском и французском. Он рано научил ее азам английского, но потом жизнь изменилась. Ее отец начал пить, а когда потерял работу в отеле, стал исчезать из дома на несколько дней подряд, возвращался он, испуская жуткое зловоние и с темными мешками под глазами.

А еще он начал поколачивать их, словно они в первую очередь и были виноваты в том, что он начал пить. Альтаграсия и ее мать принимали побои, когда не успевали прятаться. Иногда, если отец исчезал надолго, она чувствовала приближение насилия, и тогда часами не появлялась дома, прячась у бабушки.

Донья Ана, бабушка Альтаграсии, всегда принимала у себя девочку, и у бабушки та чувствовала себя защищенной. Иногда приходила ее мать, но донья Ана неизменно затевала разговор о разводе дочери, так что та все реже появлялась в доме бабушки.

Брат Альтаграсии никогда не уходил вместе с ней. Он всегда был смелее ее, сильнее. Если отец приходил пьяным, брату иногда удавалось брать верх над ним. Но тогда в следующий раз отец становился еще злее. Альтаграсию преследовали ночные кошмары, в которых отец заявлялся домой ночью с мачете и кромсал их на кусочки, начиная с ее брата.

Альтаграсии было четырнадцать, когда все зашло слишком далеко. В полутьме комнаты Альтаграсия увидела брата, стоящего у кровати. Его рука поднялась, и в ней она увидела нож, который отразил лучик лунного света, проникшего в комнату через окно, а луна была такая полная, что Альтаграсия ни секунды не сомневалась – эта луна беременна ее кошмарами.

Альтаграсия видела, как нож то поднимается, то опускается, а к хрипам ее отца примешивались какие-то странные влажные звуки. Потом ее отец затих и перестал двигаться. Она ни разу не вскрикнула, ее страх, злость и растерянность плотным сгустком непонятно чего закупорили ей горло.

И безобразная сцена потом. Кто-то включил свет. Повсюду была кровь. Мать Альтаграсии вскрикнула и заплакала. Ее брат закричал на мать – почему она давно не вышвырнула из дома их отца, почему не сделала того, что сейчас сделал он, почему не сделала это, когда он в первый раз дал волю рукам. Отец лежал на полу лицом вниз, с одной ногой под кроватью, он лежал без движения в луже крови.

Альтаграсия опустилась на колени рядом с отцом, приложила свой рот к его и сделала то, что должна была сделать, чтобы его злобный призрак не преследовал ее мать. Изо рта дохнуло жжеными волосами и смертью. Она проглотила этот комок со слезами на глазах, чувствуя, как злоба отца царапает ей горло,