и Катины вещи, они быстро закончились, и он вытряхнул сумку и стал запихивать одежду заново. Тетя Галя и Катя молча наблюдали за его манипуляциями.

– У нас сейчас обед! – объявила Катя.

Она соскочила с кровати и повела тетку за руку из комнаты. У Кати была врожденная способность смягчать неловкие моменты, Максим не знал, делала ли она это осознанно. Когда они вышли, Максим сел на кровать. Мама подвинулась к нему и погладила по спине, а он лег головой к ней на колени.

– Так надо.

– Донецк бомбят.

– Проскочу между бомбами.

– Мам, перестань! – воскликнул Максим, резко встал и отстранился.

– Ладно, извини.

Они замолчали.

На следующий день тетю Галю, Максима и Катю увезли на вокзал прежние «жигули», а мама осталась.

Максиму поначалу было хорошо. Они с тетей и Катей ехали в плацкартном вагоне, и попутчики по-доброму к ним относились, расспрашивали, охали и ахали. Они с Катей рассказывали, где брали воду, как готовили еду и другие подробности.

На вторые сутки Максиму стало плохо. Он залез на верхнюю полку и закутался в одеяло. Сначала его знобило, соседи предлагали аспирин. Потом заболело все тело разом, казалось, оно воет и просит помощи – кости, кожа, болел каждый палец, болели даже язык и губы. Но к приезду в Санкт-Петербург боль прошла.

В Петербург прибыли утром. Было пасмурно, дул пронизывающий ветер, моросило, как на море. Северная столица по рассказам мамы представлялась Максиму сказочно красивым местом, где все предупредительны и преувеличенно вежливы друг с другом, но реальность оказалась безликой. Серые люди шагали по серым улицам, серые машины ехали по проспекту.

Тетя жила недалеко от вокзала, поэтому до дома добирались пешком. Катя притихла, крутила головой и не балаболила. Тетя тоже молчала: ее разговорчивость осталась в доме отдыха. По дороге зашли в магазин, взяли молока, хлеба и яиц, по паре морковок и луковиц. Тетя долго выбирала окорочка, чтобы весили поменьше. Уже в поезде Максим понял: с деньгами у нее туго. На кассе Катя уставилась на свои любимые шоколадные яйца. Максим едва заметно отрицательно помотал головой. Сестра поджала губы, но продолжила смотреть, пока они не вышли, даже кинула взгляд через закрытую стеклянную дверь. Максим потянул ее за руку.

– Живем на Шестой Советской, – пояснила тетя, поворачивая на нужную улицу. – Всё под боком: и поликлиника, и школа.

В единственный подъезд недавно отреставрированного розового дома вела дверь со стеклянными вставками. Лестница – широкая, но сам подъезд оказался обшарпанным. Пахло канализацией.

– Управляйку долблю, – говорила тетя, поднимаясь по лестнице, – чтобы парадную отремонтировали, обещают уж с января. Но ничего, возьму измором.

Тетя остановилась у покрытой коричневой половой краской двери на третьем этаже, у которой было шесть звонков с табличками. Пока тетя искала в сумке ключи, Максим читал фамилии жильцов.

– Какой звонок наш? – спросил он.

– Вот этот. – Тетя ткнула в заляпанный краской звонок рядом с фамилией «Синицын».

– Но вы же не Синицына, – удивился Максим.

– Как въехала, так и не поменяю, – пожала плечами тетя.

Она тьфукнула и позвонила «И. В. Козлову». Внутри раздались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял дедушка в трико и майке. Увидев троицу, он улыбнулся и отступил, жестом приглашая войти.

– Маш, приехали! – крикнул он в глубину квартиры.

И тут же набежали соседи, расспрашивали, охали и ахали, потащили Максима и Катю на кухню, где усадили за стол. Из шкафа появилось шоколадное яйцо, которое Катя немедленно развернула.

Оставив Катю на кухне под присмотром соседей, Максим ушел положить вещи. Маленькая комната тети оказалась заставлена мебелью: диван, два шкафа, книжная полка, тумба с телевизором. Окно закрывала бежевая штора с колосками. В поезде тетя Галя сказала, что ей принесут двухэтажную кровать, и они разместятся – в тесноте, да не в обиде.

Максим опустился на диван, ощущая в ногах знакомый холод. Боль вернулась, она поднималась от ног и тянулась к голове.

Мама съездила в Донецк, оттуда – в Горловку. Она в самом деле «проскочила между бомбами», потому что в те дни бомбили особенно сильно. Ледяным пальцем Максим листал новостные ленты.

После поездки мама коротко сообщила, что ничего нового о папе не узнала. Потом она уехала в Ростов, чтобы там получить гражданство по упрощенной процедуре.

– Тут процессы уже налажены, говорят, дня три-четыре.

Но процессы оказались налажены не до конца, и мама ждала, ждала и ждала, потом нашла подработку в детском реабилитационном центре…

Через неделю после приезда тетя повела Максима в отделение травматологии, где сама работала. Больница, розовое здание вдоль проспекта, тоже была в двух шагах. Врач мягко касалась Максима руками в голубых перчатках, спрашивала о самочувствии и аппетите. Он отвечал вяло, засыпая от ее тихого голоса.

– Галина Анатольевна, положили бы вы его в психиатрию. У мальчика явное ПТСР. На Обводном прекрасные специалисты.

– В психиатричку не отдам! – возмутилась тетя. – Максим, покажи шрам. Он же от снаряда?

Племянник закатал штанину и подтвердил тетины слова.

– Вот! – торжествующе заключила та. – А если там осколок остался? Говорит, что боль начинается в ногах.

– Галина Анатольевна, вы же понимаете…

– Его лечили на концентрации. Там, поди, и зашили кое-как, – продолжала настаивать тетя.

– Это вряд ли. У нас отличные военные хирурги.

На следующий день Максим с вещами по списку и направлением на госпитализацию сидел в приемном отделении больницы. Начались осмотры, анализы. Приходили врачи, задавали вопросы. Он отвечал сонно. Почему-то в больнице ему стало хуже. Тело кололо, болело, снова леденели ноги и руки, шрам дергало, нога ныла. По ночам он просыпался и не мог уснуть от гула самолетов и хрустального звона, засыпал, просыпался снова и понимал, что гул ему снился. В ноге все-таки нашли крошечный осколок и достали его под местным наркозом. Потом разрез загноился, и тетя настояла, чтобы его оставили долечиваться в отделении.

Закончился май, потянулся июнь. Катя приходила почти каждый день, забиралась на кровать и болтала. Посетителем она была очень удобным: можно было не отвечать. Чаще всех к нему заходил психиатр – дядька в очках и с набором ручек в нагрудном кармане. Максиму он нравился: говорил коротко, по делу, часто шутил и чем-то неуловимым – брошенным взглядом, поворотом головы, вскинутыми бровями – напоминал почти забытого отца.

В июне Максим стал замечать людей. Палата была четырехместной, и внезапно открылось, что у него есть соседи, что в больнице существуют другие палаты, другие медсестры, кроме тети. Оказалось, в тихий час в палатах и свежесобранных пациентских чатах кипит жизнь. В чатах сидели даже самые мелкие, кроме тех,