стал, хотя и определил по звуку, что автомобиль замедлил ход. «Как можно дольше не дать себя опознать», – поставил он перед собой задачу. Правая рука Радо-ка скользнула под пальто, к рукоятке «вальтера», висевшего в наплечной кобуре. Сняв пистолет с предохранителя, он готов был в любой момент выхватить его.

«Будем надеяться, что они меня не окликнут, чтобы я обернулся. А со спины, благодарение Богу, меня им не узнать».

Автомобиль неотступно, как послушная собачка, следовал за ним. «Обычное наблюдение, установленное ими за мной. В машине, конечно, двое – стандартная команда. Сперва надо стрелять в того, кто сидит впереди на пассажирском месте: руки у него свободны, чтобы держать оружие, – а уже потом – в водителя. Сразу же, как только они крикнут мне, повернуться и открыть стрельбу. Пистолет следует держать повыше, а не то лишь угодишь в корпус автомобиля. Целить только в голову, чтобы выбить из них мозги. У тебя на них – целая обойма».

Машина внезапно подъехала к нему сбоку, и он услышал знакомый голос:

– Радок!

Он быстро обернулся. Пистолет в правой руке был наготове. Сейчас он уберет первого, независимо от того, знает ли он этого человека, или нет, а потом – и второго. Но в машине оказался всего один человек, и сидел он за рулем. Это был его старый напарник Хинкле.

– О боже! – воскликнул тот. – Ну и привычки у тебя появились! С чего это ты вознамерился вдруг ни с того ни с сего открывать пальбу?

– Что ты здесь делаешь? – спросил Радок. В его голосе прозвучали и удивление, и страх. Он ведь чуть было не выстрелил в своего партнера. В того самого, которому некогда спас жизнь.

– Тебя ищу, – ответил Хинкле. – Что же еще? – Он потянулся и открыл правую дверцу машины. – Садись!

Радок поколебался.

– Пора перекусить, – произнес весело Хинкле. – Никаких официальных дел. Садись же!

Опускаясь на кожаное сиденье, Радок почувствовал, что оно такое же холодное, как и в ту ночь, когда они с Хинкле были в засаде.

– Поставят они когда-нибудь обогреватели в эти старые колымаги?

Хинкле рассмеялся старой шутке.

– Нет. Поскольку эта старая колымага принадлежит мне, то главная вина за то, что здесь холодно, ложится на меня.

– Ну и что ты думаешь делать? Продашь свой велосипед, чтобы купить обогреватель? – подыграл Радок известному шутнику-острослову.

Они, будто и не было последних двух дней, снова сидели рядом, словно во время полицейского рейда. Совсем как прежде.

Автомобиль, тронувшись с места, наехал на кромку тротуара: Хинкле был самый плохой водитель во всей полиции.

– Ты не заходил сегодня в управление? – спросил Хинкле.

– Нет.

– Так вот, тебя разыскивает целая кодла. Ребята не из приличных.

– Догадываюсь, – ответил Радок.

– И как ты собираешься улизнуть от этих дрянных парней, напарник?

Радок оторвал взгляд от дороги. Они ехали в город не прямым, а кружным путем. Прямо как два простоватых полицейских, ищущих, где бы пообедать. Повернувшись к Хинкле, он посмотрел на его выпирающий живот, потом – на жизнерадостное лицо и почувствовал себя немного спокойнее.

– А ты не хочешь знать, каким образом попал я в такую переделку?

Хинкле переключил передачу, чтобы остановиться перед стоп-сигналом.

– Думаю, что нет.

– Так зачем же ты приехал тогда?

– Помочь тебе выбраться из беды: я же твой должник.

– Глупости все это. Я просто исполнил свой служебный долг. И ни к чему упоминать об этом.

Хинкле свернул с Родаун-аллее на тихую улицу, припарковал машину у одного из выстроившихся в ряд однотипных тихих домов и, заглушив мотор, повернулся не спеша к Ра-доку.

– Хватит, дружище! – проговорил он. – Если я сказал, что я в долгу, значит, так оно и есть. Я хочу помочь тебе, понимаешь?

– Но это же очень опасно, Хинкле. За мной ведь охотятся.

– Поздно думать об этом. Я хороший полицейский и мог бы доставить тебя в участок. Но делать этого не стану. И вот мы сидим теперь здесь, в укромном местечке, и рассуждаем, кто кому помог или помогает. Так что, как видишь, я уже подставил себя. Скажи-ка лучше, чем бы смог я тебе помочь?

– Ты это серьезно?

Хинкле кивнул:

– А ты, черт тебя побери, решил, что я шутки шучу? Впрочем, возможно, для тебя и впрямь не имеет значения, что ты спас меня в тот раз.

– Хорошо, – произнес Радок. – Мне нужны деньги.

– О боже! Я наслышался в жизни своей немало удивительных историй. И некоторые из них даже сам пересказывал, когда оказывался на мели. Но тебе не надо ничего говорить мне, чтобы получить от меня деньги взаймы. – Он достал с ухмылкой набитый рейхсмарками бумажник и, отсчитывая мятые банкноты, добавил: – Я догадывался, что тебе потребуются деньги. Слышал, что ты вынужден был прошлой ночью спешно покинуть свою квартиру. Вроде бы тебе пришлось бежать.

Радок взял у Хинкле пачку денег и сунул ее в карман пальто рядом с документами, касавшимися «Окончательного решения».

– И еще было бы неплохо, если бы ты смог подкинуть меня в город, – сказал Радок. – Мне нужно на тот берег Дуная. Я скажу куда. И не беспокойся: я не задержу тебя там.

– Хорошо, хорошо. Только один вопрос: ты никого не убивал? Не из-за этого за тобой гонятся?

– Нет. Дело обстоит как раз наоборот: я пытаюсь предотвратить убийство. И речь идет о спасении не одного какого-то человека, а многих.

– Вот и отлично. Это все, что я хотел знать. Убийство никогда ничего не меняет в лучшую сторону. Скорее лишь усугубляет проблемы.

– С каких это пор стал ты вдруг таким благочестивым? У тебя же репутация крутого парня. Подумай-ка сам, скольких ты убил?

Хинкле осмотрелся, будто опасаясь, что его могли подслушать.

– Честно?

Радок кивнул.

– Так вот, я даже не стрелял никогда ни в одного подонка.

– Вранье.

– Нет, это правда. Хотя в полиции и рассказывают всякие истории, вроде того: Хинкле – зверь, скрутит кого угодно! Старые побасенки. Прилипились ко мне, словно кличка. Тебя вот тоже звали Паганини. А когда ты последний раз трогал свою скрипку?

– Все ясно. Может быть, тронемся теперь? Мне становится как-то не по себе, когда я сижу в припаркованной машине.

– Не убивай никого, Радок: нет ничего хуже этого. Не проливай ничьей крови даже ради того, чтобы спасти чью-то жизнь. Ссылка на то, что ты убиваешь во имя чего-то, несостоятельна. И не пойми меня превратно. Я не отношусь к верующим людям. Но мой старик отец побывал на Первой мировой войне. «Хуже бойни трудно себе что-либо представить, – говорил он мне. – И что она дает кому-то?» На