освобождения нации» они предались близким их сердцу мечтам о «фермах с рабами» в расово-неполноценной Мьянме… Новая теория очень удобно объяснила то, чего дикарям всегда хотелось, но трудно было выразить связным языком.

– Атаман Хонг, а не слишком ли далеко вы расположили боевое охранение? – поинтересовался я суровым голосом. – По моей карте до границы с Бирмой ещё километров двадцать…

– У нас разделительная полоса с белыми недочеловеками генерала Маунтбеттена (фамилию лорда Хонг произносил на сиамский манер – Мунт Бин Тин). Были столкновения. Обе армии отошли на определенное расстояние. Скажите, а войска генерала Пе Си Ваня всё так же угрожают нашей стране с юга?

– Нашей стране, – сказал я мрачно, тоном, не допускающим возражений, – угрожают в первую очередь расхлябанность, недисциплинированность и разгильдяйство! Сколько в полку «красных лаху» людей?

– Около трёхсот… Охотники и пастухи приходят и уходят посменно, так что трудно сказать, сколько в данный момент…

– Вот видите! Какое право вы имели самостоятельно сдвигать границу в джунглях?

– Но, господин полковник, удобство обороны перевала…

– И как вы могли самостоятельно, через голову королевского правительства, вести переговоры с лордом Маунтбеттеном?! Вы не отдельное государство, вы – боевая часть тайской армии, подчиненная общему командованию и единому уставу!

«Я, видимо, старею, – подумалось в тот же момент, – как всё-таки я сейчас похож на моего отца, больше всего ненавидевшего беспорядок…»

– Общее командование в настоящий момент беру на себя, – решил я. – Отведите нашу часть в селение Киулом и позаботьтесь о достойном квартировании…

Теперь в моем распоряжении была целая армия – собственный полк и полк «красных лаху», отчего принимавшее нас в Киуломе племя решило, что настал час счастливого расселения в Мьянме среди рабов и покорности. Я, однако, не оправдал их ожиданий. Лозунгом дня стало: «Вначале буровые работы, потом – деревни с рабами…»

А уж о том, что в джунглях пойдут буровые работы, я растрезвонил насколько хватило воображения. Об этом знали все в пределах Куилома – и женщины, и дети, – что приехал полковник из Бангкока, бурит землю, оттуда черная вода идёт и горит, если в костер плеснуть…

Всерьёз буровых работ я вести не мог – у меня была с собой только маленькая буровая для артезианских колодцев, да и та сломанная. Но зато я выстроил полк красных лаху вдоль берега здешней небольшой реки и пустил перед ними выше по течению сепию. Вода потекла черным, для красных лаху этого было достаточно. Когда здесь появятся японские разведчики, лаху подтвердят, что чёрная вода текла, а большего мне и не надо.

Я добился чего хотел: через небольшое время нас посетили разведчики лорда Маунтбеттена из соседней британской Бирмы. Бой с ними завязали красные лаху, а конный удар регулярного полка тайской армии завершил их полный разгром в горах.

Разведчики были не англичане, а бирманские «казаки» – мьянма-мэо. Мне стоило немалого труда удержать лаху от преследования рассыпавшегося вражеского отряда – мне нужны были не кости английских наймитов, а их доклад в штабе о наличии тут нефти…

* * *

Красноглазая птичка-истеричка, похожая на маленькую ворону с голубым металлическим отливом, азиатская кукушка, или коэль, устраивает джунглям побудку в 4 утра и, по преданию, спасла Сиам от колонизации. Как рассказывают старожилы, англичане, зайдя в эти края, со всех сторон услышали, что птицы кричат им:

– Go out! Go out!

И поняли, что им тут никто не рад…

На самом деле англичане знают, что им нигде не рады, и кричит азиатская кукушка «кавау-кавау», хотя, не спорю, от этих истошных криков, особенно спросонья, тяжко на душе и в ухе. Рука тянется к револьверу – пристрелить мерзавку, но коэль скрытен, и даже если покажется на глаза – тут же прячется.

Вопли «Go out! Go out!» мы, люди менее впечатлительные, чем англичане из легенды, слушали с атаманом Хонгом у затухающего костра, поздним вечером, в час глубокого заката, под высоким темно-синим сводом быстро темнеющих небес. От него тошнотворно несло застарелой немытостью, зато он угостил меня вкуснейшей в мире (из всех, что я едал) запеченной рыбой. Со всех сторон нас окружали замысловатые силуэты высоких крутобоких гор. Стоит сделать десяток шагов – и вокруг тебя оказывалась прохладная густая чаща…

Прямо перед нами открывался вид на большой спокойный пруд. Вся его матовая поверхность играла и рябилась разноцветными бликами. Воды пруда отражали сотни разноцветных огней ярко освещенного буддистского храма – на другом берегу. Белоснежная ступа высоко сияла над темнеющими силуэтами домов. Сверху, над долиной и горами, резко проявлялись, освещая всю округу своим магическим светом, крупные звезды и острый серп луны. В храме шло богослужение…

– Маут поо чай! – прощебетал мне Хонг, как канарейка, посасывая свою длиннохвостую трубку с опием. – Пиие ан бах!

– Ты думаешь? – канарейкой же присвистнул я в ответ.

– Боятся греха… Есть один грех на свете – жизнь прожить, рабов не нажить… Правильно я говорю, господин полковник?

– Ну… простовато, но с точки зрения теории, в общем-то, да…

– Значит, я – правильный нацист? – с некоторым волнением спросил атаман у столичного гостя. Видимо, его это волновало и сомнения одолевали – так ли он понял политику Хана Раса'дон? Идейный, чёрт! Или, по крайней мере, пытается таким стать…

– Несомненно, Хонг.

– Когда пойдем в Мьянму брать себе поместье? – курским соловьем щебетал на тайском атаман. – В Мьянме хорошие земли, и у женщин толстые зады…

Я вспомнил недавний случай в Италии. Там кто-то из конъюнктурщиков старой католической закваски сбацал песню Faccetta Nera, быстро ставшую популярной. Эдакая легкомысленная песенка о молодой негритяночке, страдающей в абиссинском рабстве и ждущей итальянского солдата – освободителя. Песня стала популярной, её крутили во всех кафе и даже на радио. А потом Муссолини её зацензурил. Это совпало с рядом законов, запрещающих совместное проживание и браки между итальянцами и туземцами Итальянской колониальной империи[63]. Муссолини разоблачил глубинную идеологическую неправоту легкомысленной песенки: в Эфиопию Италия идет не освобождать, а приобретать рабов для своей расы господ.

– Незачем обманывать моих бумажных итальянцев! – ругался дуче. – У них и так слабое на жалость сердце…

Хонг никакой католической закваски не имел, ему и в голову не пришло бы облагораживать лживой песней свои мотивы похода к мьянманским женщинам. Ведь лгут только те, кто, предавая добро, всё же имеют о нём представление. Для первородного злодейства никакая ложь прикрытия не требуется, прикрывать общественным благом свою животную похоть дикарю ни к чему.

Размышляя об этом, я задумчиво попробовал бананы прямо с пальмы, рядом с буддийским монастырем. Бананчики в стране Таи маленькие, но вкус у