солнце растапливало белое покрывало туманов, то с перевалов открывались нам захватывающие дух виды на горы и долины. Казалось, что с высоты обрыва нам до самого края земного видны панорамы безлюдного криволесья.

Однако эта зеленая пустыня была на самом деле обитаема, в связи с чем местная королевская полиция предупредила нас, чтобы мы были «особенно аккуратны».

– Мало ли чего горцам в голову взбредёт? Они там странные…

Мы втягивались змеевидной конной колонной в края «сиамских казаков». Здесь, в глубине непроходимых джунглей, селились в основном нетайцы. Местное население составляли тогда несколько крупных лесных племен: карен, мэо, лису и лаху. «Казаками» – пахарями и военнослужащими сиамского короля они стали примерно 100 лет назад, когда пришли в эти горные долины из Тибета.

Кого гнала нужда, кого враги. Многих вышибла с насиженных мест маньчжурская династия Китая. Корона Сиама дала беженцам лаху и мэо – помощь и защиту. За сто лет «казаки» из Тибета обжились здесь, отстроили себе большие хижины из бамбука, с крышами из пальмовых листьев. Теперь к массивным и часто кривым сваям, на которых стояли дома, лаху привязывали вьючный скот.

Внутри – на щелястых бамбуковых полах нас по вечерам потчевали жареными кузнечиками, рисовыми тараканами и другой чудо-едой те лаху, которые остались в селеньях нас встречать по законам феодального чинопочитания. Но были и другие лаху, которые провожали нашу колонну повсюду, как тени, – мы чувствовали их незримое, но явственное присутствие…

На перевале Киу-лом («Труба ветров») нам преградил путь отряд «красных лаху» – наиболее сильный туземный отряд иррегулярной армии в этой части страны. Чтобы показать свою силу, «красные лаху» начали не с переговоров, а со стрельбы поверх голов, благо с ребристых склонов перевала это было делать очень удобно.

По скорости и звуку стрельбы я рассчитал, что имею дело с кремниевыми гладкостволками XIX века.

Миша Беблонский рвался в бой:

– Александр Романович, дайте душу отвести, пулемётом эту красную сволочь порезать!

– Стоять! – заорал я, круто забирая поводья. – Стоять, это приказ! Уклонистов стреляю по законам военного времени!

А Мише объяснил негромко, и особо:

– Беблонский, они красные не в том смысле, что они красные.

– Как понимать?!

– Так и пойми: они красные, как глина, а не как коммунисты…

Мои кавалеристы с буддийской невозмутимостью молчали в сёдлах, как желтолицые изваяния. Приятно посмотреть, как при салюте: возле каждого полуэскадрона – бритоголовый офицер в золотых эполетах. Блестит начищенное оружие, блестят надраенные сапоги, блестит пышная амуниция. Парад, а не рейд!

Лошади тоже не шелохнулись. Сказалась моя «кальянная» выучка, метод русской гвардии: когда коня окуривают в стойле пороховыми дымами, чтобы привык и даже совместил с чем-то приятным, например, во время еды. И учат не бояться выстрелов, делая их сперва издалека, а потом каждый раз на несколько шагов ближе. Хорошо обученный «кальянным методом» конь пьёт из ведра, не прерываясь, даже если стрельнуть у него под ухом!

Тот день доказал, что под нами были уже не ипподромные кобылы, а настоящие боевые звери, для которых выстрелы и боевые барабаны дикарей – словно сено и солома…

Лаху стрелять прекратили. Из-за отщепа скалы показался местный начальник с допотопным, громоздким и плоским револьвером времен покорения Дикого Запада.

– Мы не стреляем! – крикнул он мне на ломаном сиамском. – Теперь мы видим, что вы не англичане!

– И как же это вы увидели?! – сердито проорал я. – Неужели утерли свою трахому и разглядели королевские мундиры?!

– Нет! – радостно, совершенно не обидевшись, ответил красный лаху. – У англичан лошади под выстрелами метаться начинают…

Я скромно потупил взгляд педагога: моё тщеславие конного инструктора было удовлетворено…

Красный лаху спустился к нам, будто и не палил минуту назад в наш строй, и церемонно, сложив ладони, поклонился. Я вручил ему командировочные документы, хотя не был уверен, что он умеет читать. Но он не только умел читать, но и разбирался в политической обстановке.

Постепенно собирались вокруг меня и другие бойцы «тайского казачества», этих естественным образом образовавшихся «граничар»[60], – я видел смуглых людей в одеждах из домотканых и окрашенных вручную тканей. Полосатыми и сложными геометрическими орнаментами мерцали их пледы и накидки с декоративным стеклярусом.

– Господин полковник Фан Кло! – отрапортовал атаман, пытаясь, впрочем безуспешно, изобразить строевую выправку. – Я – Хонг, военный предводитель сводного пограничного полка красных лаху.

Передо мной стояло нечто очень воинственное и коренастое, одетое невообразимо пёстро, как в советских фильмах изображают анархистов, но только с азиатским колоритом. Из-под вольнолюбиво полураспахнутого маньчжурского кителя (из тех, у которых странные вертикальные петли для пуговиц) выглядывало грязное поджарое тело и рукоятка «Мете Дунпа», что переводится как «нож для прогулок в джунглях», с веревочным темляком. Не сомневаюсь, что этот волк с лимонными зубами весьма умел им пользоваться!

Вокруг собирались соратники атамана – в драных и заляпанных, но изначально шёлковых халатах, высоких остроконечных шляпах – лампхоках. Обнаженная грудь и босые ноги у каждого второго, и у каждого без исключения за поясом «дха» – азиатское мачете для прорубания лиан…

– Я приветствую вас, – вычурно и архаично, как и положено провинциалу, начал Хонг, – на территории нашей заставы и прошу быть гостями нашего военного поселка. Посланник короля – желанный для нас посланник. Все мы верноподданные его величества и вдохновлены идеями отца нации Пибула Сонграма о расовом превосходстве тай…

Всё это туземец выпалил в одно слово, а я утёр перчаткой лоб, гадая, уж не мираж ли передо мной? Может ли вот такое – и такое говорить?!

Увы, может.

Дикорастущий фашизм – своеобразный вид разветвлённого и многоликого древа-анчара. Обычно фашизм следует по пятам просвещения, секуляризации, сначала усердно и аполитично зубрит за партой дарвинизм и труды Спенсера, эволюционистские подлоги Геккеля[61], подражает зубоскальству Вольтера, млеет перед музейным черепом поддельного предка-«эоантропа»[62], режет лягушек руками нигилистов… И только нагромоздив в голове все эти теоретические Монбланы гордыни, самодовольства и нарциссизма, отрицающего смысл жизни за пределами нужд плоти, – делает практический, конечный вывод о хищнике как вершине не только пищевой пирамиды, но и всей космической иерархии.

Однако иной раз, в чём я и убедился, семя фашизма летит впереди тени сэра Чарлза Дарвина, обходится безо всякого науковидного демонтажа сакральных табу: в простоте первобытности дикарь изначально «культовыми предрассудками» не страдает.

В бирманских скалах, затянутых зелёной кусачей плесенью джунглей, я сделал для себя открытие: жажде поработить соседа не всегда потребно академическое философское предисловие; иногда таковая томит даже и совсем неграмотных полуживотных…

Босоногие оборванцы с гладкоствольными ружьями, язычники от века, всегда смеялись над нелепостью буддийского непротивления. С первыми же звуками «барабанов