из жилетного кармана два рубля и отдал мужику: покупаю твою рожь на корню, вопрос закрыт.

Проходит время, ближе уже к осени, рожь эта никому не нужна, она вся переплелась и легла «в тюфяк», и грозит вся в гниль уйти. Опять этот мужик заявился. Говорит – барин, вам без нужды, дайте выжать! И трясёт в руке уже готовыми свяслами – подготовился уж, скобарь!

Тесть-батюшка мой понял так, что мужик опять два рубля выморачивает, и не дал ему ничего, и выбранил неискоренимо-интеллигентно, как только он умел, мягко, будто заискивая, но обидно по существу.

Всё это я с великосветскими ужимками выболтал Ане Халве, но не слишком тем её впечатлил. Красная валькирия лишь фыркнула, прогоняя от себя призрачные видения проклятого прошлого.

Тогда я рассказал ей, втайне уповая расположить к себе, как, в недолгую бытность свою помещиком-землевладельцем, после женитьбы и до империалистической войны, я сближался с подёнными рабочими на ржаной ниве, проверял, достаточно ли у них щи жирны, присаживаясь на полевом стане. Ел с ними из одного котла, деревянной засапожной ложкой, а потом моя Софи велела мне «оставить её покои», идти к себе в отведённый мезонин, поелику я весь «мужицким кулешом распахнут».

Видя, что такие скупые образцы народничества Аню Халву нисколько не вдохновляют, я повысил ставки в игре:

– Ну, теперь-то, когда я вполне стал советским человеком, – упоённо лгал я, – я осознал, что народность руководителя – это не объедать аржаных подёнщиков из их котла, а культурно развивать их, повышать их квалификацию, научно организовывать их труд и…

Я, чуя колкость её взгляда, осёкся, подняв глаза на Аню, которая змеино улыбалась, глядя на мои, и в самом деле, слащавые потуги сойти за своего.

– Ты врун, – сказала она. – И тогда был вруном, и сейчас… Достаточно увидеть, как ты обращаешься со здешними самло[58] или кули[59], чтобы…

Она не стала договаривать, я и сам понял, что советский человек из меня – «не очень».

– Неужели ты думаешь, – возопило моё, безошибочно разгаданное мужское достоинство, – что на тебе свет клином сошёлся?! Делать мне больше нечего, как ради твоей благосклонности лицедействовать!

– Свет сошёлся клином не на мне, – снова показала эта девчонка зубки и проницательность. – А на тебе! Хотя я и дурна собой, и дурно образованна… – Она кокетничала с тем милым девичьим апломбом, внутри которого они верят, что вовсе не кокетничают. – Даже и это не избавляет меня от обязанности признавать неотразимость твоего высокого превосходительства!

– И вовсе всё не так, – забормотал я, уязвлённый её прозорливостью до самой глубины души, отводя глаза, как нашкодивший щенок. – И вовсе вздор ты говоришь!

– Хотя бы не споришь с тем, что я дурна собой! – стрельнула она кумулятивно-васильковыми очами. И «прокололась», как говорят у нас в разведке: выдала, какое возражение ждала получить…

Но я уже не лукавил, она задела меня за живое, разбудила ретиво́е. Я больше не играл в жуира, а говорил от души:

– Большинство тех, кого вы зовёте «угнетателями», – вовсе не злодеи, а просто слабоумные. Если бы они могли осознать то зло, которое несут с собой, как несессер, по жизненной дороге, они бы в ужасе отшатнулись! Но слабоумие не позволяет им ничего осознать. Принимая дар доли от хищного вора, они рассуждают, что дар – не кража, и формально они правы. Они считают себя благородными, кристально честными людьми, а это, в числе прочего, требует и благодарности дарителю. Два рубля, которые для другого человека – вопрос жизни и смерти, – непостижимым для моего тестя образом оказывались в его жилеточном кармане, в буквальном смысле слова, карманными расходами, мелочью. Откуда они там берутся, тесть не понимал, отчего легко принимал и их факт, и их растрату.

И «угнетатели», и вы, «революционеры», – больны одной и той же болезнью: вы равно не понимаете, что самое страшное зло в мире творит вовсе не чёрный циник, а чистые наивные добрые люди, которых угораздит попасть под влияние хитрого негодяя!

Православие кажется вам примитивной обрядностью, а на самом деле это наука, всех наук сложнейшая, о распознавании духов, от кого они. Неужели ты не понимаешь, что искушённому мерзавцу попросту выгоднее эксплуатировать твои моральные предрассудки, чем платить наёмнику?!

– Знаешь, – столь же посерьёзнев, сказала мне Аня Халва, – я, благодаря тебе, начинаю верить в бесов… И один из них передо мной, во искушение мне послан, строго так, как ты рассказываешь…

– Я не помещик, Бог миловал, но принадлежу к помещичьему сословию! – говорил я, всхлипывая, как расчувствовавшийся гимназист. – И мне было хорошо в имении у князей Урусовых, и даже в куда более скромном имении Званьевых… И я отдал бы всё – кроме тебя, разумеется! – чтобы ХХ века не состоялось, чтобы всё осталось, как в Отцово-Зузлово на рубеже веков! Но это сердце, Аннушка, всего лишь сердце… Умом-то я понимаю… – Я постучал для убедительности себя по лбу двумя пальцами, будто старообрядец, – …что всё случившееся неизбежно, и разрушение вегетарианского интеллигентского рая в Отцово-Зузлово тоже было неизбежным… Это не значит, что я по нему не тоскую… Очень, очень тоскую, но я не стану раскапывать могилу, доставать оттуда труп, и целовать его, как наши белоэмигранты, в надежде, что труп любимого человека оживёт от поцелуя, словно в сказке!

* * *

Когда мы с Готлибом Айхенвальцем разбирали доносы, то в трёх из них для меня не было ничего нового: я их сам же и диктовал. Я вначале рассказал Готлибу, что именно планирую выспрашивать у белоэмигрантов, а потом это же попросил их изложить, заметая следы настоящей беседы. Но среди типовых доносов оказался в руках Готлиба и один «творческий». Которого я не ждал. И которого, как вы понимаете, даже не думал надиктовывать. Это был донос от господина Винклера-Пельвонского, давшего мне слово чести, что наш разговор, не пришедший к согласию, остаётся между нами…

– Винклер какой-то сомнительный! – сделал свои выводы подозрительный до маниакальности Айхенвальц. – Такое чувство, что он пытается выгородить провокатора… Вот у Билибина, у Гаева, у Мираева – чётко по пунктам, всё то, о чём мы с вами и договаривались… И только у Винклера никакой ясности! Из того, что донёс Винклер, – вообще понять невозможно, о чём вы говорили!

– Ну, значит, надо поосторожнее с Павлом Аристарховичем! – согласился я с коллегой. – Он, получается, и нашим и вашим, подстраховался и тут и там… Вроде бы и сигнал подал, да сигналит-то так себе, для проформы…

– Поговорите с ним ещё раз! – попросил Готлиб. – Не нравится мне этот ваш Винклер… Мне вообще