до 22 янв. Вот ночь 21 янв. Я уже все приготовила, чем угостить гостя, его любимое. Теперь 22 янв., нет и нет с утра, как долго тянутся часы и минуты. Погода в то время была пасмурная, часто шли дожди, солнышко уже около 2х месяцев нас не радовало. Помню, как сейчас, мой муж, ну уж, как все его называли, дедушка, пошел из квартиры в сарайчик. Я всё уже приготовила на стол, и с Ксенией все разговаривали о приезде Феденьки. Глянула я в окно: смотрю, около сарайчика дедушка с кем-то здоровается и целуется, и их там 3 мужчины. Выбегаю на крылечко. А они двигаются к квартире. Это Федя, дедушка и ещё какой-то мужчина. А Федю я и узнаю, и не узнаю. Я же его больше видела, даже при тяжелых его переживаниях, более веселым и жизнерадостным (ох, как он, бедняжка, все свои душевные, семейные и др. невзгоды скрывал глубоко в сердце). И улыбка будто его, и слова, но вот лицо временами не его, какое-то серое, затуманенное.

Нет, подробности этой последней встречи я никогда, никогда не забуду, ну а описывать не хватает сил. Вкратце опишу. Пришла Шурочка с Сашей[209], забрали всех нас к себе. Федя принял у Шуры ванну. Собрались за стол родственники. Федя сидит среди мужчин на другом краю стола, а я напротив, и сижу, и всё наблюдаю за Федей. Перед ним любимые его кушания, если бы был он здоров, то он с каким бы аппетитом все покушал бы, да еще бы с шутками и прибаутками похвалил, а то протянет руку и назад, видно, знает, что этого ему кушать нельзя, и так всё время застолья. После застолья, пошел в спальню к Шуре, лег на их кровать и стал там с Шурой и Сашей разговаривать. И помню, как он сказал: «Как я рад, что я здесь у вас, вроде как дома. И кровать такая же, и такой же ковер над кроватью». Я проводила Ксению с внучкой, за ней приехала из Новошахтинска дочь Маруся, которую Федя ещё видел, какой она была первоклассницей на руднике, и как он её опекал, проверял, в каком виде идет в школу и как выполнена домашняя работа. Она всегда перед школой заходила к Феде. А он тогда учился в 10м классе. Проводив их, я опять вернулась к Шурочке, а на дворе дождь льет, как ранней осенью или весной, а был же январь 23е число. Пробыли мы допоздна у Ивановых, а потом меня и Федю Шура с Сашей проводили к нам, а дедушка остался ночевать у Шуры. Когда мы остались одни, Шура с Сашей ушли, то долго, долго мы на кровати, Федя к стеночке, а я с краю, не раздеваясь, разговаривали. Потом он искал среди дедушкиных лекарств себе принять какое-то лекарство. А у него временами, как он говорил, что в грудной клетке ближе к сердцу, будто как щеткой скребет. Так он беспокойно себя чувствовал и только перед утром заснул. Я же, не смыкая глаз, всё прислушивалась к его сну. Проснулась, вернее, поднялась, почистила плиту, затопила углем, всё поубирала и пошла за дедушкой к Шуре, им же на работу, и повстречала дедушку. Шура уже провожала дедушку.

Запись №22

Проводы Феди

Привела дедушку Петю домой. Был готов уже завтрак, и вскорости проснулся Федя, немного подшутил. Сегодня он должен был уехать от нас в Могилев. Он, как только приехал в Таганрог, то на станции аэропорта купил на 24ое билет из Таганрога в Могилев.

Позавтракали, причем Федя почти ничего не кушал, а так только, отведывал. Принесла я из погреба малосольных арбузов. Как он, как в детстве, увидал эти арбузы, захлопал в ладоши, схватил 1 арбуз и стал с таким аппетитом уничтожать. Когда мы сидели завтракали, то в окошко засветило солнышко, какого мы не видели уже 2 месяца. Позавтракав, стали собираться в дорогу. Нужно было ещё зайти к Фединой теще Татьяне Васильевне, которая жила у дочери вблизи вокзала. И вот, когда мы уже выходили из квартиры на крылечко, так засветило ярко солнышко, будто приветствовало уезжающего нашего дорогого гостя, а то, как уже я позже поняла, оно, это яркое солнышко, в последний раз осветило его яркими лучами, прощаясь с ним на вечность.

Когда Федя шел от нашего подъезда мимо соседних 2х подъездов, то люди, что были не на работе, вышли и, прощаясь с ним, желали доброго пути, а он всех так ласково, человечно, прощаясь, приглашал приезжать к нему в Белоруссию. Приехав к теще, где также Федю ждали с угощением, но он ни к чему не притронулся. Пришла Шура, чтобы проводить брата Федю на вокзал Таганрога на электричку. Его в поезде до Ростова провожали Вовик, что жил у нас внук, а Феди родной племянник, и ещё родственник Витя, сын старшей дочери его тещи. Мы же с Шурой, я и она, стояли на платформе, а Федя вышел, стоял у дверей электрички. Мы с Шурой стоим, прощаясь, плачем, а он, вроде с шуткой, собирает со своих глаз рукой слезы и прячет в карман пальто. Дверь захлопнулась, поезд тронулся, и всё. В 12м часу из Ростова вернулся Вовик, сказал, что проводили дядю Федю до самолета, и что он при них поднялся и полетел. Я же утром пошла на почту и послала в Могилев телеграмму с оплаченным ответом, чтобы сообщили о приезде Феди домой. Послала я телеграмму потому, что думала, что когда он приедет домой, то не был дома больше месяца, будет встреча, и в суете сейчас же не сообщат о благополучном его приезде. И вот, я полна ожидания телеграммы из Могилева. Ему же, Феде, нужно было по прибытии в Москву переезжать на другой какой-то аэродром и дожидать 12 ч. самолета на Минск-Могилев. Он, ещё будучи в Таганроге, говорил, вот, хорошо это время 12 ч. пройдет быстро, я же знаю Москву и кое-что посещу и поброжу по Москве. Да, были у него большие намерения, была у него вера в жизнь, жизнь и только жизнь. Но не знаю, как это в жизни и получается, что человеку, любящему и ценящему жизнь, не приходится просуществовать её, эту земную жизнь, до глубокой старости, и уйти в вечность в расцвете молодых сил.

Не долетая ещё до Москвы, кажется к внуковскому аэропорту, он, Федя, в самолете теряет сознание. Его выгружают в аэропорту, приводят в сознание. Но он не приходит, и его отправляют в Москве в больницу им. Боткина. Там его приводят всякими способами медицины в сознание, но он, так и не приходя в сознание, ночью в 3 ч. ночи в Москве 26 января 1966 года скончался. О случившемся, ясное дело, мы не знали. Я же, послав ещё раньше телеграмму в Могилев, ждала с сообщением о его приезде домой. И вот, часов в 5 вечера, как раз зашла с работы Шура, села что-то кушать, был дома дедушка, Вовик и Женик. Приносит человек телеграмму, я беру у него телеграмму. И распечатав, читаю, Федя умер. Ну, здесь я уже не помню, что и как, Шурочка взяла телеграмму, а я и дедушка были без памяти. Через несколько минут прибежал к нам тот родственник Витя, что провожал Федю в Ростов, и говорит Шуре, что они тоже получили телеграмму о смерти Феди, и что они с матерью сегодня же вечером около 9 ч. вечера выезжаем. Ну, Шурочка скоро побежала домой переодеться, Женя побежал на завод к Саше зятю, сказать о случившемся, и он прислал заводскую машину, мы скоро собрались и с Шурой поехали на вокзал, чтобы ехать в Могилев. Поехали, и не знаем, где, и что, и как случилось с Федей, но всё же думали, что в Могилеве он скончался, так как телеграммы из Могилева. В Харькове нам очень долго было нужно ждать поезда на Минск, т.е. своего. И вот утром мне Шура говорит, пройдем мама пройдемся по вокзалу в Харькове. А в это время к перрону подошел какой-то скорый поезд, и люди, видно, с поезда, заскочили в вокзал, что-то купить. Мы ждем, и вдруг в толпе людей я в профиль вижу, как будто Федя, у меня даже в глазах потемнело, а это, оказалось, Володя скорым поездом получив телеграмму в Лабинске тоже ехал в Могилёв.