– А иначе…?

Тень качает головой.

– Никакого иначе нет, – он пожимает плечами. – Я принесу тебе голову Коннала, и ты станешь моей.

Мы долго смотрим друг на друга. Вернее я смотрю на темноту, за которой скрывается его лицо. Затем происходит то, чего я никак не ожидала. Тень, воспользовавшись моим шоком, мгновенно преодолевает расстояние между нами. Его здоровая рука ложится на мою талию и притягивает к мускулистому телу. Он убирает модулятор и впивается в мои губы. Мои глаза едва не выпадают из орбит, а руки поднимаются, но замирают, словно понимают, что мне от него не отбиться. А может, дело в чем-то другом.

Поцелуй болезненный, жесткий, но при всем этом не настойчивый. Хватка не такая жесткая. Я могу отбиться, но почему-то замираю. Тело парализует от шока, а дыхание застревает в горле. Губы Тени будто забыли, каково целовать женщину. Он ведет себя почти неуверенно. Только что он рассказывал, как убьет целую группировку, а теперь… теперь передо мной мальчик. Его аромат табака и ментолового геля для душа окружает меня. На вкус он такой же: холодный и терпкий, с металлическими нотками крови.

Когда Тень понимает, что я не целую его в ответ, он разрывает поцелуй и отступает, направляясь куда-то вглубь здания и скрываясь из моего поля зрения. Я продолжаю стоять на том же месте.

– Узнай, что произошло с твоей дорогой Надей, – уже без модулятора говорит Тень. Голос хриплый, низкий, безжизненный и очень знакомый. – Я не стану давить на Гидеона, но в конце ты будешь моей. Совсем как когда-то.

Этот голос, слова.

О боже мой!

Желудок скручивается в тугой узел, желчь подступает к горлу, а сердце, кажется, и вовсе перестало биться. Такого просто не может быть! Я видела его тело. Нет, нет, нет…

– Эйден? – окликаю Тень, но мне отвечают лишь тишина и звук открывающейся в стене двери.

Глава 32

Его губы мягкие, а руки нежные несмотря на мозоли на коже. Эйден едва ощутимо берет мой подбородок и притягивает ближе. Он целует каждую ссадину, каждый синяк, скрытые под толстым слоем косметики. Эйден точно знает, куда Оран ударил меня. Мое сердце трепещет от его заботы. Сижу не моргая. Мне так страшно, что если я отвлекусь на долю секунды, Эйден рассеется, как пепел на ветру.

Его взгляд теплый и согревающий, и я краснею. Эйден смотрит на меня так, будто я целостный человек. Живая, красивая и желанная. Но Эйден не желает использовать меня как доступную «дырку», ему нужна я. Я чувствую это.

– Ты знаешь миф про Медузу? – с придыханием спрашиваю я. Эйден кивает, протягивает руку и заправляет волосы мне за уши. – Я часто сравниваю себя с ней. Пусть ее превратили в чудовище в наказание за «осквернение» храма, иногда я хочу стать монстром, как она. Сильным, умеющим обратить всех врагов в бегство.

Лицо Эйдена выражает сочувствие. Его губы изгибаются в едва заметную улыбку, прячущуюся в уголках. Глаза лучатся нежностью. Он поглаживает костяшками пальцев мою скулу и качает головой.

– Ты никогда не станешь монстром, милая, – шепчет Эйден. – Ты слишком светлая и чистая для этого.

Наклонив голову набок, спрашиваю:

– Думаешь, это вредит мне? Делает меня слабой?

Эйден отрицательно качает головой.

– Ты такая, какая есть, – говорит он. – Но я всегда буду рядом и сделаю все, чтобы защитить тебя.

Эйден не прав. Я не чистая и не светлая. Я чувствую тьму, обволакивающую мое сердце. Она сильная, с цепкими и когтистыми лапами.

***

Думаю, все замечали, что в самые ужасные, страшные и тяжелые моменты время тянется мучительно медленно. Ты видишь в деталях происходящее, ощущаешь, как боль медленно пожирает тебя. Те минуты в подвале с Сарой растянулись в часы, а то и дни. Когда с асфальта почти отскребали Рому и моего дядю, каждая секунда превращалась в годы. Время, проведенное с Эйдоном, шло… обычно. Они не было ни быстрым, ни медленным, потому что моменты были горько-сладкие. Когда он целовал меня в те драгоценные украденные мгновения, я чаще всего истекала кровью, была грязной и разбитой или шарахалась от каждого звука в соседней комнате.

– Аврора, ты меня слушаешь? – откуда-то издалека слышится голос Доминика.

Медленно поднимаю голову и пытаюсь понять, где я. В гостиной. Давно я здесь? Я вообще вставала с дивана за последние дни? Да, я была в душе несколько раз. Смутно помню, как четыре дня назад вернулась в пентхаус после встречи с Тенью. То есть с Эйденом.

Эйден жив.

Устало тру глаза и говорю:

– Нет, прости, повтори, пожалуйста.

Встречаюсь взглядом с Домиником. Он пытался вытрясти из меня подробности встречи с Тенью… то есть с Эйденом (надо примириться с этой мыслью), но я была не в силах объяснить, что человек, которого я считала мертвым, жив. Я лишь сказала Дому, что Гидеон может вернуться и пусть он попытается связаться с ним через капитана Берка. Я подумала, что он может знать, где прячется Гидеон. Если Эйден чем-то его шантажировал, Гиду нужен человек, который будет держать его в курсе событий в Чикаго. Не знаю, почему раньше об этом не подумала.

Доминик обеспокоенно смотрит на меня и снисходительно улыбается. Развернув экран ноутбука, он показывает мне какую-то странную афишу, рекламирующую бой. Сайт тоже подозрительный. Непонимающе хмурю брови.

– Я посерфил в даркнете, – повторяет Доминик. – Искал все, что связано с Тенью… то есть с Эйденом. Почти сразу после своей «смерти» он начал драться в бойцовских ямах. Обычно там бьются люди, которых продают туда, как рабов. Торговля людьми до сих пор повсеместно распространена. Конечно, дети и женщины в приоритете, но мужчин тоже продают.

Эйден был рабом. В двадцать первом веке он принадлежал кому-то, как домашний питомец. И все из-за Орана и Конала. Я хочу злиться за то, что он заставил Гидеона уехать, но не могу. Мое сердце не выдерживает боль осознания, как мучился Эйден. Я любила его, винила себя в его смерти и… не знаю. Разум пока в стадии отрицания.

– Как он мог выжить? – не обращая внимания на объяснения прошлого Эйдена, бормочу я. – Я видела его труп. Это не как в той громкой статье про Мередит Ван дер Меер и Квентина Монтгомери. У него не было чертовых глаз.

Доминик понимающе кивает и опускает взгляд.

– Об этом я тоже подумал, – Дом поджимает губы. – Помнишь, как я удивился твоему быстрому пробуждению?

Киваю, хотя я и плохо