в неё и комната безумно плывёт. Голос внутри меня кричит, но это только мой собственный.

Вкуси её.

Трахни её.

Жар исходит от каждой части моего тела. Её запах поднимает его выше.

Она знает.

Она записывает превращения.

Она изучает их вместе со мной.

Боже, прости меня.

Мой голос звучит у её уха, когда я шепчу:

— Я прах по сравнению с тобой, любовь моя.

КЭТРИН

Его тело прижимается к моему — твёрдое и горячее. Его глаза ловят свет камина, мерцая чёрными венами. Они расплавленные — живые от той ужасной силы внутри него.

И я не хочу отводить взгляд.

Его руки блуждают ниже, когти скользят по моим рёбрам. Я вздрагиваю от восхитительной смеси страха и желания.

Затем язык хвоста выскальзывает.

Длинный. Твёрдый.

Змея в темноте.

Он проводит им по моему горлу, затем по моей груди, где скользит по соску и скручивается. Я задыхаюсь ему в рот, сжимая пальцы на его плечах.

Он рычит низко, глубоко в горле — звук наполовину звериный, наполовину человеческий. Его кожа пылает красным там, где проходят когти, пятна чёрного мерцают под поверхностью — жидкие чернила, растекающиеся по воде.

Он снова превращается и я разрываю его рубашку, мои руки дрожат, когда они скользят по горячим мускулам, что пульсируют под кончиками моих пальцев.

— Дориан, — шепчу я, едва сдерживая дрожь в голосе. — Ты мой.

Он рычит в ответ.

Затем превращение вырывается полностью — его хвост раздвигает меня шире. Кости под кожей смещаются и трещат, перестраиваясь во что-то одновременно прекрасное и ужасное. Его кожа темнеет до обсидиановой черноты, отражая свет камина, как осколки ночи. Он становится выше, шире — его чудовищная форма вырывается на свободу.

Но он не бессмысленный зверь.

Я усмехаюсь.

Пока нет…

Одним рывком его член скользит внутрь меня — твёрдый как камень и толще, чем я могу вынести. И когда он входит глубокими толчками, этот хвост находит меня сзади. Я задыхаюсь, когда он разливает горячую жидкость, капающую изнутри, у входа в мою задницу.

— Я буду трахать тебя там, герцогиня.

Я не отказываю ему.

Его член растёт изнутри, растягивая меня, пока он обрабатывает меня сзади. Затем, содрогаясь, он стонет, когда погружает кончик своего хвоста в мою задницу. Наполненная, я становлюсь влажной, мысли рассеиваются, когда моё лоно пьянеет от его жезла.

— Я близко, — шепчу я, и он становится толще внутри. Его хвост раздвигает меня шире и я чувствую только его. — Я хочу, чтобы твоя любовь стекала по моим ногам, зверь.

Одним погружением я сжимаю его и экстаз заливает мою утробу вместе с его семенем. Он кончает с рёвом — одновременно агонией и экстазом. И в тот миг монстр, человек и мой муж становятся единым.

Он прижимается лбом к моему лбу, когда кровать трещит под нами, а я омыта литрами белого горячего жидкого света.

Боги, я уже снова хочу его внутри себя.

Раздаётся ещё один треск, а затем с грохотом кровать рушится под нами. И вот он позволяет своей голове упасть на мою грудь, поглощая своими размерами.

— Я люблю тебя, принцесса.

И я не могу отрицать истину.

Я тоже люблю его.

ЭПИЛОГ

Газета Эшвуда

ПРАВОСУДИЕ: УБИЙЦА ИЗ ЭШВУДА ЗАДЕРЖАН

Добрые люди Эшвуда могут вздохнуть спокойно, зная, что недавние беспорядки, тревожившие поместье и окрестные земли, успешно урегулированы.

Благодаря похвальным усилиям сыскной полиции Боу-стрит под непоколебимым руководством лорда Габриэля Хоука лицо, ответственное за эти прискорбные события — слуга в доме покойной вдовствующей герцогини, — задержано и будет доставлено к месту казни.

Общество скорбит о кончине Её Светлости вдовствующей герцогини Эшвудской, чья жизнь была отмечена добротой и достоинством. Её утрату глубоко переживают все, кто её знал.

Его Светлость герцог Эшвудский, лорд Дориан Сторм, продолжает заботится о поместье и заниматься его восстановлением. Рядом с ним остаётся герцогиня Эшвудская, леди Кэтрин Сторм — источник силы в эти трудные времена.

Сыскная полиция Боу-стрит заслуживает сердечной благодарности за свою службу по поддержанию закона и порядка, тем самым сохраняя честь имени Эшвуда и обеспечивая безопасность графства.

В час, когда спокойствие возвращается в Эшвуд и его окрестности, пусть это событие послужит напоминанием о той бдительности, которая необходима для защиты мира и благополучия всех.

Боже, храни короля.

— Корреспондент из Эшвуда

КЭТРИН

В столовой для завтрака тепло — раннее солнце проникает сквозь кружевные занавески. Миссис Грейндж расставляет утренний поднос, неизменно добросовестная, несмотря на то, что её встречает. Аромат поджаренного хлеба и чёрного чая щекочет мои ноздри.

Дориан сидит во главе стола.

Чудовищный палец нежно лежит на краю фарфоровой чашки — из того самого парижского сервиза, которым я строго запретила ему пользоваться в этом обличье. Его чёрные глаза обводят стол, макушка задевает люстру и хрусталь тихо позвякивает.

И, разумеется, он голый.

Багровый, мускулистый, чудовищный — и совершенно, без тени раскаяния, обнажённый.

— Дориан, — говорю я, с большой осторожностью откладывая тост.

Он поднимает взгляд, и его зубы виднеются в застенчивой улыбке.

— Да, любовь моя?

— Ты голый.

Он смотрит вниз, словно это для него новость.

— Я в демонической форме, — предлагает он, будто это служит уважительной причиной.

— Это не было вопросом.

Он моргает.

— Ты спросила…

— Я излагала правила.

Он прочищает горло — звук, напоминающий отдалённый раскат грома, — и поднимает чашку. Она аккуратно рассыпается у него между пальцами.

Он хмурится на остатки.

— Эта оказалась тоньше, чем я ожидал.

— Это был Севр. Подарок кузена короля. — Я с большим достоинством отпиваю чай. — Ты напишешь извинения.

— Кузену?

— Франции.

Он наклоняется вперёд и сжимает огромную руку на столе.

— Я тренируюсь.

— Для чего, если точно?

— Для самоконтроля.

Я поднимаю бровь.

— Ты буквально прижимаешь свою мошонку к шёлковой парче фамильного кресла.

Он смотрит вниз.

— Ах. Да. Я не заметил.

— Ты никогда не замечаешь. На прошлой неделе ты разорвал три жилета.

— Я извинился перед жилетом.

— Ты зашипел на викария, когда он отвернулся.

— Это был жест доброй воли.

— У тебя отвисла челюсть.

— Он не видел!

Он снова откидывается на спинку и берёт вилку. Та немедленно гнётся под давлением его хватки. Я смотрю на испорченный столовый прибор, затем на него. Он ухмыляется — без всякого раскаяния.

— Ты восхитительна, когда раздражена.

— А ты — угроза. — Я встаю со стула и подхожу, чтобы встать рядом с ним. Кладу руку ему на плечо.

И всё же он мой.

— Я хотела бы всего один раз насладиться завтраком без появления твоих гениталий.

Он фыркает — отчего по столу проносится