всё ещё просчитывает, всё ещё ищет карту, чтобы разыграть.

— Он ревнивый муж, как никак.

Я достаю пистолет и нацеливаю его прямо в её сердце.

— Довольно, — говорю я. — Всё кончено, Анна. Сними лицо герцогини.

КЭТРИН

— Мы никогда не были равны, — голос вдовствующей герцогини источает яд, пока она кружит вокруг меня. — И это не недостаток, дитя. Это благословение. Разве ты не видишь? Ты не скована мирскими цепями равенства. У тебя есть цель куда более великая. Ты, Кэтрин, спасение, которого я ждала. Приведённая сюда ради меня, чтобы распутать проблемы.

Её глаза жестоко сверкают.

— А теперь… теперь ты умрёшь за меня. Не так ли, Кэтрин?

Я смеюсь.

— Всю свою жизнь я была окружена ядом и злобными желаниями, скрытыми за масками приторной верности. Но ты… — Я кружусь к ней, глаза пылают. — Я ошибалась. Те, кто говорит только когда хотят чего-то, когда им есть что получить, не заботятся обо мне. Они не заботятся ни о ком. Не по-настоящему.

Мой голос становится жёстким, дрожит от ярости и истощения.

— Они бы заботились, только если бы я горела заживо, пылала с золотом, зашитым под юбками. Только тогда я была бы ценной.

Вдовствующая герцогиня гремит смехом.

— О, моя дорогая, ты начинаешь понимать. Эта искра огня в тебе — и проклятие, и оружие. Используй её с умом.

Я с трудом сглатываю. И всё же… несмотря ни на что, несмотря на его жажду крови и звериный голод, Дориан никогда не лгал о том, кто он есть, когда это имело значение.

Не по-настоящему.

Я стискиваю зубы и понижаю голос до смертельного шёпота.

— Монстром никогда не был Дориан. Это всегда была ты, матушка.

Её смех эхом разносится по холодной комнате.

— Думаешь, ты всё разгадала? Позволь мне рассказать тебе кое-что об этом огне — в ночь, когда камера ужасов Дориана сгорела дотла. Я была там.

Её слова врезаются в меня.

Но нет времени на восстановление.

Дверь со скрипом открывается, и прибывает гость.

Холодные камни под моими коленями впиваются в плоть, но я не двигаюсь из своего положения у стены, где я закована в цепи.

Анна стоит позади, шепча с той ядовитой улыбкой:

— Смотри, Кэтрин. Смотри, как ты становишься тем, чего боишься.

Бархатные шторы раздвигают и передо мной на испачканной кушетке распластана женщина — бледная, дрожащая, её губы, ярко накрашенные красным. Это горничная.

Её конечности дрожат от ужаса, когда приближается мужчина в маске.

— Называй меня Дорианом, — рычит мужчина.

Меня тошнит от их фарса.

Женщина пытается отползти, но он хватает её за запястья, его ногти впиваются в нежную кожу, которая белеет от давления, когда он отталкивает её назад. Его руки блуждают с намерением оставлять синяки, разрывая шёлка и кружево, срывая пуговицы с швов. Женщина задыхается, когда он стаскивает её на кушетку.

— Перестань! Нет! — Её голос сырой и сломанный, но он затыкает её жёстким поцелуем. Я слышу, как его зубы скребутся о её. Густая слюна капает из их ртов.

Позади меня Анна усмехается. Это влажный и жестокий звук.

— Такие красивые звуки, правда? Прекрасная песня отчаяния.

Внезапно Анна выступает вперёд и трансформируется.

Я больше не знаю, что я вижу.

Она извивается, пока не становится не более чем отражением кого-то, кто носит моё лицо.

Она… я?

Я хочу закричать, но ни звука не вырывается.

Это была она всё это время…

Она… монстр…

Вдовствующая герцогиня Эшвудская садится верхом на горничную, прижимая руки к её плечам, ногти впиваются, пока кожа не лопается. Кровь стекает по её ключице и лужицами собирается на каменном полу.

— Тихо теперь, — мурлычет Анна. Она наклоняется, пока её губы не касаются уха женщины. — Нирвана грядёт, маленькая. Ты познаешь рай.

Одним быстрым движением обнажается кинжал. Он выскальзывает из-под её рукавов — ничего, кроме холодной стали. Улыбка Анны расширяется вместе с её безумным, диким выражением глаз. Она не колеблется. Она вонзает глубоко в горло женщины с отвратительным хлюпаньем.

Кость трескается.

Кирпичная стена ударяет меня в спину, когда я отшатываюсь назад, потрясённая.

Кровь брызжет — горячая, густая, — заливая её бледную кожу и окрашивая багровый бархат внизу. Глаза женщины выпячиваются, затем она булькает, задыхаясь. Её жизнь утекает быстро — тёмная, липкая — и лужится под её головой.

— О-о-о!

Глаза Анны сверкают от торжества, когда она поднимает умирающую женщину, прижимаясь своими пропитанными кровью губами к её губам. Её губы окрашивают губы горничной, когда язык скользит по ним. Она крадёт её последний вздох, затем Анна проскальзывает пальцами под её юбки. Глаза горничной расширяются — она ещё жива, пока Анна погружает свои окровавленные пальцы глубоко в неё.

И тут из теней позади прибывает мужчина в маске. Вблизи он высок. Широкоплеч. По крайней мере шести футов ростом. Анна поворачивается к нему.

— Иди сюда, любовь моя, — говорит она шёпотом. — Ты мне нужен сейчас.

Он снимает маску — и под ней капитан. Тот самый человек, которого лишили командования, чей корабль Дориан реквизировал. Его глаза горят яростью, но под ней — голод.

Мой разум закипает.

Я не понимаю.

Он должен быть в тюрьме.

Но вот он стоит наглый и жестокий в своей свободе.

— Итак, герцогиня, они думали запереть меня и захватить мой корабль? Довольно большую ошибку совершил Ваш муж.

Жар опаляет мне спину. Я вцепляюсь в край стола. Сердце колотится.

Если я покину Англию на его корабле, меня никогда не найдут. Я потеряюсь для мира… навсегда.

Он подходит ближе, дыхание горячее от угрозы.

— О, моя дорогая… Вы понятия не имеете, сколько монет другие заплатят, чтобы услышать, как кричит молодая герцогиня. Но я обещаю, Вы откричите за каждую монету.

Он ухмыляется и его чёрные глаза вспыхивают садистским голодом. Анна медленно поднимается, тело изгибается, дыхание тяжелеет от похоти.

— Дориан. Иди.

Моя кровь застывает от имени, которым она его называет.

Какого. Чёрта.

Капитан подходит к ней. И одной рукой поднимает её на ноги; когда я смотрю на неё, её губы всё ещё кроваво-красные.

Когда я смотрю на себя.

Руки блуждают — жестокие и настойчивые, разрывая ткань, метя плоть, распространяя жар и влагу. Шлепок наполняет комнату, когда он входит в неё сзади — вздохи, рыки, мокрые поцелуи, влажный звук скользящей плоти. Кровь мажется, когда он прижимает её к стене рядом со мной и вонзается в неё.

Анна, носящая моё лицо, зовёт его:

— Дориан… любовь моя… Впрысни своё семя. Хлещи мою киску.

Его губы раздавливают её, язык требует входа. Его руки впиваются в её ягодицы,