Я оставил Прохора осмысливать прожаренный кусок собственного будущего и повернулся к Фоме.

— Теперь ты. Иди сюда, пекарь.

Фома подошёл, настороженно поглядывая на бадью с кипящим маслом, которое Тимка по моей команде уже разогрел.

— Ты всю жизнь печёшь караваи, — сказал я. — Тесто знаешь. Но на турнире никто не будет ждать, пока твой пирог выйдет из печи. Поэтому ты будешь делать вот что.

Я взял заранее приготовленный кусок заварного теста, раскатал в тонкий блин, выложил на середину горсть рубленого мяса с луком и зеленью, и защипнул край полумесяцем, аккуратно, плотно, чтоб ни одна щель не осталась.

— Это «Слободской конверт». Тесто заварное — ты его варишь накануне, оно лежит и ждёт. Начинку рубишь утром. Лепишь, — я показал, — и бросаешь сюда.

Я опустил конверт в бадью с кипящим маслом. Масло взорвалось пузырями, тесто мгновенно схватилось золотой коркой.

— Минута. Перевернул — ещё тридцать секунд.

Я выловил конверт шумовкой, положил на деревянную доску, чтобы масло стекло. Одуряющий запах поплыл по двору. Дарья вытянула шею с интересом глядя на конверт.

— Полторы минуты, — сказал я. — и получилось хрустящее тесто, горячее мясо внутри, сок не вытекает. Есть можно на ходу, одной рукой. Фома, режь пополам и раздай всем.

Фома разрезал конверт ножом. Внутри было идеально пропаренное мясо с зеленью. Пошел такой луковый дух, что рот сразу наполнился слюной. Он откусил, прожевал.

— Вкуснотища какая… — пробормотал Фома. — Это ж лучше любого пирога.

— Это быстрее любого пирога, — поправил я. — А значит — прибыльнее. Ты можешь выдавать по тридцать-сорок штук в час, если поставишь двух человек лепить и одного — на жарку.

— Да у меня внучка одна быстрее слепит, — Фома уже считал в голове прибыли. Глаза у него загорелись тем самым нездоровым огнём, который я видел у всех трактирщиков, когда они чуяли запах лёгких денег.

— Запоминай название: «Слободские конверты». Никаких вариаций и самодеятельности. Тесто и рецепт начинки — мой. Я тебе его потом напишу. Делаешь точно так, как я показал.

Фома закивал.

Я повернулся к братьям Ковалёвым.

— Степан, Михей. Теперь вы.

Они синхронно шагнули вперёд. Даже двигались одинаково.

— Вы умеете варить похлёбку. В ней ваша сила, но вот миски, ложки, скамейки — это ваша слабость. На лугу у вас не будет ни стола, ни лавки. Значит, и миска отменяется.

— А в чём подавать? — спросил Степан.

— В хлебе.

Я взял один из хлебных стаканов, которые Тимка напёк заранее. Вспомнилась наша битва на ярмарке против Кирилла. Да, были времена еще совсем недавно. Тогда эти стаканы пек Фрол, а теперь он день и ночь на своей мельнице работает. Заказов столько что не продохнуть. Всю семью подтянул.

— Фома напекёт вам вот такие хлебные стаканы заранее. Вы варите похлёбку — но не жидкую, а густую, как пюре и наваристую, чтоб ложка стояла. Наливаете половником в стакан — и отдаёте. Гость пьёт похлёбку, потом съедает сам стакан. Посуды нет, а значит ничего мыть не надо.

Михей взял хлебный стакан, повертел в руках, понюхал.

— Не размокнет?

— Не размокнет, если тесто правильное.

Я налил в стакан горячей похлёбки из чугунка, который томился на углях с утра. Подождал минуту. Две. Стакан держал — стенки потемнели, пропитались духом, но форму не потеряли.

— Минут десять продержится, — сказал я. — Гость столько есть не будет. Выхлебает за три минуты и стакан сгрызёт.

Степан забрал стакан из моих рук, отхлебнул похлёбку через край, откусил хлебную стенку и замер. Прожевал. Посмотрел на брата.

— Михей, — сказал он тихо, — это же золотое дно. И вкус у похлебки-то какой.

— Рецепт возьмете у Матвея, — я указал на своего помощника. — Это он для вас его придумал.

— Теперь главное, — я хлопнул в ладоши, и все шестеро — нет, семеро, Дарья тоже — повернулись ко мне. — Внутренний конвейер. Это гораздо важнее рецептов. Слушайте и запоминайте, потому что повторять я не буду.

Я подошёл к очагу, где стоял Прохор, и ткнул пальцем в него.

— Ты. Стоишь у огня. Только жаришь. Больше ничего. Не берёшь деньги, не разговариваешь с гостями, не бегаешь за мясом. Жаришь. Это твоя позиция.

Перевёл палец правее.

— Твой старший сын. Стоит рядом. Только нанизывает шпажки из кадки и подаёт тебе. Больше ничего.

Ещё правее.

— Твоя жена. Стоит на выдаче. Берёт деньги, отдаёт готовую шпажку. Больше ничего. Она не трогает сырое мясо руками, в которых были монеты. Деньги и еда не встречаются. Никогда. Поэтому если есть еще человек — ставь его на выдачу.

Я оглядел их.

— Каждый на своём месте делает одно и то же движение. Как с ручной мельницей — один сыплет зерно, другой крутит жернов, третий собирает муку. Никто не бегает туда-сюда, не мешает и не думает. Каждый член вашей команды выполняет только одно действие.

Прохор почесал затылок.

— Это ж как… как на кузне у нас, — сказал он. — Один качает мехи, другой держит, третий бьёт.

— Точно, — кивнул я. — Именно так. Кузня — хорошее определение. Запомни его.

— А у нас так же? — спросила Дарья.

— У вас так же. Савелий — на жарке, ты — на выдаче и деньгах. Если есть кто-то третий — на лепку. Нет третьего — найди.

Дарья толкнула Савелия локтем. Тот судорожно кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь прогон. У вас десять минут. Каждый — к своему очагу. Прохор — шпажки. Фома — конверты. Ковалёвы — похлёбка в стаканах. Савелий и Дарья — пока смотрите на Фому и учитесь, завтра я дам вам своё меню. Тимка засекает время.

Тимка, торчавший за бочкой с водой, вскинул руку с песочными часами и оскалился.

— Готов, Александр!

— Начали.

Следующие десять минут были адом. Прохор ронял шпажки. Фома плюхнул первый конверт в масло так, что жир плеснул ему на руку, и он заорал. Степан Ковалёв налил похлёбку мимо стакана и обварил себе пальцы. Михей опрокинул черпак.

Я стоял, скрестив руки, и молчал.

На кухне мишленовского ресторана я бы уже снял с них головы, но здесь — другой мир. Эти люди никогда не работали на скорость. Они всю жизнь варили медленно, лениво, по