Данила ждал этого вопроса. Ради него он шесть дней трясся по распутице.

— А то, Фрол Лукич, что когда Веверин выиграет, Вольный город станет самым горячим торговым местом на всём Севере. Ярмарка, которую он строит, изменит всё. Я там был и видел его планы. Свободный рынок без гильдейских поборов. Сотни купцов со всех концов. Продукты, которых нигде больше нет. Деликатесы, за которыми бояре будут выстраиваться в очередь. Это будет новый торговый центр Севера. И кто сядет за этот стол первым, тот будет снимать сливки десятилетиями.

Демидов откинулся в кресле и сложил руки на груди. Фрол Лукич молчал, когда думал всерьёз. Если ему было неинтересно, он говорил «нет» сразу и уходил.

Пауза тянулась долго. Данила заставил себя не ёрзать и не заполнять тишину болтовнёй. Сидел и ждал.

' Терпение, Данила Петрович, терпение. Ты не мясо на торгах толкаешь, ты большую рыбу подсекаешь. Дёрнешь рано — сорвётся.'

— Когда турнир? — спросил Демидов наконец.

— Через две с половиной недели.

— А ярмарка?

— Сразу после. Если Веверин выиграет — а он выиграет — ярмарка откроется в тот же месяц. Площади уже строятся, торговые ряды заложены. Я сам видел.

— Кто ещё вложился?

— Купцы городские скинулись на стройку. Даже Соколовы — те самые, боярский род — поставляют продукты. Кстати, именно они поставляют сейчас в столицу твердый сыр и колбасу. Сашкины рецепты.

Демидов провёл пальцем по краю кубка.

— Церковь и местные купцы, — произнёс он медленно. — Серьёзные люди.

— Серьёзнее некуда. И все они поставили на одного рыжего парня из Слободки. Фрол Лукич, я тридцать лет в торговле. Повидал много дельцов, пройдох, умников и пустобрёхов. Этот — не пустобрёх. Он делает невозможное и даже не потеет.

Демидов снова замолчал. Данила выдержал паузу, потом не торопясь, полез за пазуху, достал кожаный кошель, раскрыл его и положил на стол перед Демидовым чёрную деревянную табличку.

Глава Гостиной сотни посмотрел на неё. Взял в руки. Провёл пальцем по выжженному дракону, перевернул, прочитал три слова на обороте.

— Что это?

— Пропуск на закрытый ужин Веверина. Такие штуки не продаются, Фрол Лукич. Сашка дал мне две на весь Княжеград. Первую отдаю вам.

Демидов взял табличку и молча рассматривал её. Данила заметил, как большой палец гладит гладкое дерево — бессознательный жест человека, который уже принимает решение, но ещё не произнёс его вслух.

— Закрытый ужин, — сказал Демидов. — Я должен тащиться в Слободку, чтобы поесть?

— Не только поесть. Хотя поесть тоже стоит, поверь. Но есть кое-что поважнее.

Данила понизил голос, потому что некоторые вещи говорят тихо.

— Турниру нужны судьи, чьё слово не оспорит ни одна сторона. Владыка Иларион лично пригласил Патриарха.

Демидов приподнял бровь.

— Феофан? Поедет на Север судить поварской поединок?

— Владыка Иларион пригласил. Сам понимаешь. Теперь подумай, Фрол Лукич. Церковь за судейским столом уже есть, но Церкви до торговли дела нет. Нужен человек, который понимает цену вещей. Которого нельзя запугать и нельзя купить. Перед которым и Всеволод шапку ломает, потому что половина его казны — твои кредиты.

Демидов молчал вот только в его взгляде уже полыхал интерес, помноженный на азарт. Глава Гостиной сотни примерял на себя то, что ему предлагали.

— Ты хочешь, чтобы я судил, — сказал он.

— Хочу. И не только я. Веверину нужна гарантия, что Всеволод не перевернёт стол после проигрыша. Феофан — щит от меча. А ты — щит от голода. Если Князь после поражения решит задушить Вольный город блокадой, обрубить торговлю, разорить ярмарку — кто его остановит? Бояре? Они сами от него зависят. Церковь? У неё денег нет. А вот Гостиная сотня, которая держит половину торговых путей и которой Всеволод должен столько, что у казначея руки трясутся над долговой книгой, — вот с этой силой даже Великий Князь не может не считаться.

Демидов провёл пальцем по краю кубка.

— Судья турнира — это не посидеть и поесть. Это политическое заявление. Я сажусь рядом с Феофаном — и вся держава видит, что Гостиная сотня встала между Князем и поваром.

— Именно. Вся держава видит, что Гостиная сотня стоит за свободную торговлю. Рынок без княжеской удавки. Ты много лет этого добиваешься, Фрол Лукич, а тут — готовая площадка. Турнир, на котором решится судьба крупнейшего торгового узла Севера.

Демидов посмотрел на табличку. Потом куда-то мимо Данилы, в стену.

— Допустим, я поеду. Допустим, соглашусь судить. Что Веверин хочет помимо этого?

— Чтобы ты попробовал его еду, — просто сказал Данила. — Остальное она скажет сама.

— Две с половиной недели до турнира.

— Если выехать послезавтра — успеешь и на ужин, и на турнир.

Глава Гостиной сотни убрал табличку за пазуху. Данила чуть не заорал от радости, но сдержался.

— Елизаров. Если обманул — знаешь, что будет.

— Знаю. Именно поэтому не обманываю.

— И ещё. Если сажусь судить — сужу честно. Если еда — дрянь, так и скажу. Плевать на таблички.

— Именно это нам и нужно. Честный суд. Больше ничего.

Демидов кивнул и вышел. Шаги простучали по лестнице. Хлопнула дверь.

Данила стоял один посреди разорённой залы, разгоядывая огарки, грязные тарелки и винные пятна на скатерти. Золото от аукциона лежало на столе. Вторая табличка грела пазуху.

Он налил полный кубок, выпил залпом и грохнул им по столу.

— Попался, — прошептал Данила в бороду. — Попался, старый чёрт.

Феофан и Демидов за одним судейским столом. Духовный щит и торговый. Попробуй теперь переверни, Всеволод. Попробуй.

Данила позвал Степаныча.

— Убирайте. И пришли Прошку — надо ещё одно приглашение написать.

Завтра утром он нанесёт визит человеку, с которым до сих пор не пересекался — Мстиславу Даниловичу Долгорукову.

Но это завтра.

А сейчас — считать золото. Триста двенадцать монет за вечер.

Сашка Веверин, рыжая зараза, опять оказался прав.

* * *

Утром Данила проснулся с головной болью от вчерашнего вина и прекрасным настроением от вчерашнего золота. Оделся, позавтрал, велел Архипу закладывать карету и поехал на другой конец Княжеграда — к дому Долгоруковых.

По дороге он глядел в окно и удивлялся.

Что-то в городе было не так. Не то чтобы плохо — наоборот, слишком оживлённо. На каждом углу стояли кучки людей и о чём-то горячо спорили. У торговых рядов две купчихи