мало. Богатые — а у нас в Нижнем, в особенности по ярмарке, и весьма богатые попадаются — иногда сами оставляют у меня на блюдце круглую десятку или четвертной билет. Я их принимаю. И, признаться, эта двойственная служба мне нынче нравится. Потому что я, наконец, могу делать так, как сама умею.

Вгородеменяназывают — „горынская барыня“,меня уже знают; зовут к роженицам, благодарят, сплетничают („молодая, незамужняя, у себя дома принимает“ — а как же без этого).

Об одной моей здесь мечте у меня нет мочи не написать вам. Мне сдаётся — в нашем нижегородском городе будет своя женская больница. Настоящая женская больница, на двадцать или тридцать коек, со своим врачом и со своей акушеркой при ней, с операционным покоем для всего того, что у наших нижегородских женщин по их женскому делу делать необходимо: от опухолей до тяжёлых родов, от свищей до маточных кровотечений. Я эту мою мечтусотворилапосле того, как у меня в одну неделю на руках умерли две роженицы — обе из-за того, что им вовремя не пришёл на помощь хирург, и обе у себя по избам, при повивальных бабках. Японяла, что моих собственных рук и моих собственных приёмов на эту землю не хватит. Что одна я могу принять одну, две, ну десять. А нужна — целая больница. С персоналом, с койками, с правильной перевязочной, с чистым бельём, со своим аптекарём, с правильным учётом лекарств (а я-то теперь учётом лекарств обеспокоиваюсь больше многих, как вы понимаете).

Я уже подавала прошения. Уже говорила с двумя из наших с земских гласных — славный купец Башарин и доктор Иваницкий. Они меня поддерживают, поддерживают всем сердцем, говорят: „Надежда Прокофьевна, мы ваши“. Только — слов у них больше, чем рублей. И покуда я свои прошения подаю — а у меня уже отказы по двум из них, — я учусь, голубчик мой, очень многому. Я учусь, как у нас в России делаются такие дела. Это, я вам скажу, наука пощедрее иной анатомической.

Об этом, впрочем, я подробнее расскажу, когда у меня хоть что-нибудь сложится прочнее, нежели сложилось теперь.

А пока — что у вас? Расскажите подробнее о Грисингере. О Софьюшке (видитесь ли вы с нею? как она? — мне это вдвойне важно знать). О диссертации вашей. О том, как у васзимав Цюрихе нынче рано легла на крыши снегом или, как у нас здесь, задержалась.

Берегите себя. Я тут в порядке. Я работаю. У меня есть дело, в которое я верю. Этого, по большому счёту, и довольно.

Ваша преданнаяНадежда.»

* * *

Я перечитала своё письмо.

И, держа лист над свечою — чтобы просохли чернила, — улыбнулась той странной, кривой улыбкою, какою улыбаются люди, выпускающие в свет очередную свою аккуратную, всё-всё рассказывающую — и не рассказывающую ничего настоящего — бумагу.

Потому что — нет, я не лгала. Я писала всё, как есть.

И всё-таки — точно так же, как и в письме моём из Максимилиановской, и точно так же, как и во всяком вообще моём письме, — у меня осталось не описано ничего из того, что у меня внутри было главным.

Например, как я в первые две недели по ночам беззвучно плакала в мою новую перину, понимая, что я никогда — никогда не поеду больше ни на Большую Морскую, ни на Казначейскую, ни на Невский, ни даже на ту самую Подьяческую.

Как я иногда — пускай и не часто — снова вспоминала Фёдора Михайловича. Не той, не той прежней болью, от которой у меня после Полининого визита в моей петербургской комнатке заходило сердце. А иначе. Тихо. Светло. С грустью, точно по сну, в котором было нечто прекрасное и невозвратное, и которому уже и невозможно дать имени. Я о нём думала, как думают о красивом виде из окошка дома, в котором тебе больше не жить.

И иногда также вспоминала Фридриха. Спокойно. С благодарностью. С тою благодарностью, какой мы обыкновенно одариваем людей, которые когда-то умели хорошо к нам относиться, и которым нам теперь нечем заплатить за это иначе, как теплою отстранённою памятью. Я не злилась на него. Я не жалела о моём ему отказе. Я даже, ежели быть с собою совсем уж до конца честной, иногда улыбалась, представляя себе его сейчас, должно быть, на каком-нибудь его министерском совещании.

Оба этих мужчины оставили во мне то особенное послевкусие, какое оставляют люди, которые тебе когда-то на самом деле что-то значили, и которые после этого ушли. Это не была боль. Это не было томление. Это был оттенок чего-то такого, чему я не могу подобрать иного слова, кроме «свет». Светлая грусть. Они оба у меня были. Они оба ушли.

И в личное счастье я по-прежнему не верила.

Но верила я теперь в моё дело. В мою больницу. В мою мечту.

И эта моя вера оказалась более сильною, нежели всякие другие веры. Сильнее любви. Сильнее тоски. Сильнее одиночества. Я была счастлива даже. По-своему. Своим собственным счастьем, которое вряд ли кто-то поймёт.

Глава 56

К концу первого моего нижегородского полугодия я составила (с помощью моего же добровольного помощника, доктора Иваницкого) первую полную бумагу. Её черновик я переписывала пять раз, и пять раз тащила к Иваницкому, и пять раз он мне её корректировал.

Бумага наша получилась внушительная. Подсчёт нижегородских роженических смертей за пять последних годов — отдельным приложением. Сравнение со столичною статистикой — отдельным приложением. Перечень предполагаемых отделений — отдельным. Список потребного штата с жалованьями — отдельным. Подсчёт первоначального капитала на устройство и подсчёт текущих расходов в годовом исчислении — отдельным, и тут мы с Иваницким вышли не на огромное, всего-то на двенадцать тысяч рублей, что для крупной нижегородской земской казны и для здешнего купечества с его миллионными ярмарочными оборотами было сущей мелочью. И, поверх всего этого, наша записка о существе дела, в которой мы с прямотою написали, что женщины умирают там, где не должны были бы умирать, и что нынешние наши средства этого не поправят.

Бумагу мы подали в губернское земство.

Через два с половиной месяца получила первый ответ. Ответ был такой: «По тщательном рассмотрении предлагаемого учреждения земское собрание не нашло возможным выделить средства в нынешнем годовом исчислении и предлагает соискательнице обратиться с прошением в следующем годовом исчислении, с предварительным изысканием иных, помимо казённого, источников финансирования».

Я перечитала. Иваницкий перечитал. Башарин перечитал.

— Ну вот, — выговорил Башарин,