Другую — к Фёдору Михайловичу — я помнила огнём. Той самой, через которую я не прошла, а пронеслась. Той самой, которая раскрыла мне меня самое в таком виде, в каком я себя до неё не знала. Это была высшая любовь. Это была — может быть, последняя моя любовь. Я не из тех женщин, у которых эти высшие любови ходят табунами. У меня была одна — и я её отпустила, не из расчёта, не из малодушия, а от того что иначе не могла.

И — ведь странное дело — эти две любви ни в чём не походили друг на друга. Ни одной, ни одной общей черты у них не было. Точно у двух разных людей, которые носят одинаковые имена, и кроме имени между ними нет ничего общего.

Лишь одно. Обе они — уже прошли. Обе остались позади. Ни к одной из них мне не было пути назад.

И я решила.

На следующее же утро оттослала в попечительский совет записку: «Согласна с предложением. Прошу составить ходатайство Нижегородскому губернскому земству». Подписалась. Запечатала. Отдала фельдшерице.

Под вечер пришёл Фридрих.

Я посмотрела на него — спокойно, без жалости, без всякого надрыва.

— Фридрих, — выговорила я. — Прости меня. Я уезжаю.

Он молчал.

— Ты, прошу тебя, оставайся здесь, в Петербурге. У тебя здесь — твоя новая, хорошая, твоя должность. Тебе тут будет то, ради чего ты приехал. Ты тут пригодишься. Ты тут сделаешь многое. Это твоё. А у меня свой путь, своя дорога. И моя дорога в Нижний Новгород.

— Naden'ka... Naden'ka, я… я прошу тебя.

— Фридрих, — я подняла руку. — Я тебе говорю спасибо. И — давай не будем сейчас уговаривать. Я свой выбор сделала. Не из злости на тебя. Не из мести. И, поверь мне, не из-за гордости. Просто так оно сложилось.

Он стоял у моего стола.

И я смотрела на него — на этого молодого, чистого, успешного, преуспевающего, ещё не побитого жизнью своего вчерашнего любимого, — и мне в эту минуту, как ни странно, в собственной своей груди было ровно, ровно, ровно.

— Иди, Фридрих. Береги Софью. Она хорошая женщина, и она тебя любит. Береги её ещё крепче. А я… я тебе пожелаю удачи.

Он стоял.

Потом — медленно, точно у него вдруг сделались тяжелые ноги, — поднял свой саквояж. Поклонился. Тихо, без укора:

— Прощай, Naden'ka.

— Прощай, Фридрих.

Я закрыла дверь. Прошла к моему столу. Села. Открыла верхний ящик. Достала чистую бумагу. Обмакнула перо.

«Дорогой Александр Ефимович, — написала я. — У меня для вас две новости. Первая — что я в моей Максимилиановской лечебнице более служить не буду. Вторая — что я нынче поеду в Нижний Новгород, на земскую службу. Не печальтесь за меня. Не жалейте. Это, я думаю, окажется лучшим из того, что у меня могло бы случиться. И, голубчик мой, — пишите мне, прошу вас, по новому адресу, как только я мне его сообщу. Не теряйте меня. Я… я впрошедшее время вдругобнаружила, что не теряться — это и есть, в общем-то, главное, что нам с вами друг для друга может стоять. Не теряйте меня. Я не потеряю вас.

Всегда Ваша

Н. Суслова».

Глава 55

Нижний Новгород, два месяца спустя...

—

«Дорогой, бесконечно дорогой мой Александр Ефимович!

Пишу к вам впервые с большим разрывом! Яуспела передумать, перечувствовать, и пересмотреть столько, что не знаю, с какого конца взяться, чтобы вам всё это передать в один-единственный мой нынешний листок. Но я знаю, что я начну с того, с чего и должна начать. Я виновата перед вами за моё долгое моё молчание — и так как мне эта вина перед вами по-прежнему стыдна, я, прежде чем рассказывать о моём, скажу прямо: простите мне моё опоздание. Не я вас забыла. Меня захлестнул мой Нижний Новгород.

Что меня в эти месяцы захлёстывает с головой?

Всё разом, даже не знаю, в каком порядке вам описывать.

Город этот, во-первых, я полюбила. Признаться, в первые дни и недели здесь страшно тосковала по Петербургу — по его серому, по его широкому, по моей комнатке, по своему окошечку в Максимилиановской лечебнице, и даже по той фельдшерице, которая вечночто-тотеряла и которую я ругала. В первое время думала: что я тут? Куда меня занесло? Дома пятиэтажные у нас тут — раз и обчёлся; остальное — деревянное, с резными наличниками, с косыми ставнями, с печными трубами, торчащими по покатым крышам, как гвозди из ящика. Улицы — широкие, незамощённые, в особенности в Нижнем Посаде, и в осеннюю распутицу превращающиеся в чёрные кисельные реки, перейти которые нельзя, а можно только переехать на чьей-нибудь телеге. Извозчики — наглые. Купцы — гордые. Полиция — ленивая.

А потом я к нему привыкла — и полюбила.

Я живу в Верхнем посаде, на Тихоновской улице, в маленьком одноэтажном бревенчатом домике, который я сняла у одной вдовой купчихи, чрезвычайно ко мне благоволящей. Дом — три комнаты, кухня, чулан, маленькая прихожаяи сени с ходом во двор. Двор с сараем и с подвалом для овощей, который мне, по милости той же хозяйки, в эти полгода служит даже как ледник, ежели придётся хранить что-нибудь лекарственное при холоде. Печь у меня — голландка в большой комнате и русская в кухне. Зимою тепло.

Из дома моего видно реку. Не Волгу — её отсюда не видать, она ниже, — анаОку. По утрам я встаю и иду к окну, и смотрю на неё, на её ту, серую, неровную, иногда вспоротую полыньёю поверхность. И — Бог знает почему, — становитсялегче.

Работаю по-разному. Главное моё место — земская больница; меня в ней приняли весьма любезно, потому что нижегородское земство в нынешний год нуждается во врачах буквально как воздухе, и моя цюрихская бумага со всеми петербургскими резолюциями была им и в самом деле подарком, какого они не ждали. На приём в больницу я хожу два дня в неделю, по понедельникам и четвергам, и принимаю там общих — мужчин, женщин, детей — без особой моей цеховой узости, потому что лишних рук нет ни у кого. Помимо того, я выезжаю в подгородные деревни — в Высоково, в Печёры, в Карповку, — по очереди со здешними двумя земскими докторами.

Помимо того, я, по дозволению земства, открыла у себя в доме приём для женщин и детей частный. Беру я с приходящих весьма