потом, через полтора месяца, к Калинкинской, где её осмотрит врач, и где её девочку ещё месяц вообще никто не тронет. У меня в моей дежурке стояла, Григорий Андреевич, не «билетная». У меня в моей дежурке стоял больной. И ещё один маленький больной за ним.

Григорий Андреевич помолчал. Снял очки. Положил их на стол.

— Надежда Прокофьевна, — выговорил он медленно. — Я с вами согласен. Я ведь и говорю — я-то не против. Только мы с вами не одни в этой лечебнице. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Не возражайте им. Я бы вас попросил — в следующий раз, ежели вы и решите её принять, — не записывайте в книгу. Запишите на отдельный листочек.

— Я уже записала.

— Так… — он вздохнул. — Так перепишите. И всё. И тогда у нас с вами в книге не будет того, чего там быть не должно.

— Григорий Андреевич, — выговорила я тихо. — Я не перепишу. Я ведь врач, а не аптекарь Сметанин. У меня не получится.

Он поглядел на меня — поглядел тем особым, тяжёлым, не врачебным, а человеческим взглядом, какой я у него прежде не видела. И сказал — ещё тише:

— Я знаю, что у вас не получится, голубушка. Я в общем-то знал это уже тогда, в первый ваш день. Простите, что попробовал. Шёл с надеждою, что попробую.

Я ничего ему не ответила.

И мы оба, я и он, в этой нашей тишине, поняли, что вопрос мой в Максимилиановской лечебнице — решён.

Глава 52

Меня вызвали через десять дней. На заседание попечительского совета. В пятницу. В четыре пополудни.

В назначенный час я вошла в их парадную залу — длинную, с высокими сводчатыми окнами, с большим, во всю стену, портретом покойного герцога Максимилиана. За столом сидели восемь человек. Председательствовал какой-то незнакомый мне статский советник, фамилии его я не запомнила. Алексей Алексеевич Касьянский — был там же.

Меня усадили. Передо мной положили тонкую папку.

— Госпожа Суслова, — заговорил председатель ровным, чиновным голосом. — Совет рассмотрел ряд донесений, и ряд обстоятельств, и ряд жалоб, поступивших в течение последних месяцев. Мы пригласили вас не для того, чтобы вас в чём-либо упрекать. Мы пригласили вас обсудить, как нам с вами поступить далее.

И заговорил.

Я слушала.

Заговорил он о моих жалобах на Сметанина. Жалобы, по его словам, по проведении внутреннего расследования, оказались «не подтверждёнными в полной мере»: расхождение в расходных книгах было — и сами тетрадки мои тут было даже мельком похвалено, — но было оно в пределах «обычной погрешности всякого учёта при разнообразии больных и при добросовестных трудностях вверенного нам персонала». Иначе говоря, Сметанин остался добропорядочным работником, в чьей добропорядочностти никто не сомневался.

Затем о моём приёме «билетных». Тут заговорил Касьянский. Он говорил долго, мягко, словно объясняя ребёнку, что нельзя есть мел. Что для этих женщин, видите ли, в столице существует Калинкинская больница. Что для них существует особый порядок. Что устав Максимилиановской лечебницы такие случаи не предусматривает. Что моё единоличное решение принять подобную больную, занести её в нашу казённую книгу, и в особенности — открыто упомянуть в этой записи слово, ну, известное слово, — поставило лечебницу в положение крайне щекотливое. И что повторяться этому, по понятным причинам, нельзя.

Затем заговорил один из дальних, незнакомых мне членов. Что им поступали жалобы — устные, неподписные — от иных приходящих больных, что в моей дежурке, дескать, я «требую от женщин снимать всё нижнее платье», что я «осматриваю без занавески», что я «расспрашиваю о вещах не подлежащих обсуждению вообще». Я хотела возразить, что я не «требую», а прошу, что у нас в дежурке стоит ширма, что я расспрашиваю о вещах, без понимания которых не могу поставить диагноза, — но я уже видела, что возражать тут бесполезно. Они смотрели на меня — поверх своих листков, через свои восемь пар очков. Они уже всё для себя решили.

Я молчала.

И председатель, дав каждому докончить, медленно сложил листки. Сцепил пальцы перед собою на сукне.

— Госпожа Суслова, — выговорил он. — Мы вас не обвиняем. Подчеркну. Вы — без всякого нашего сомнения — врач весьма достойный. Кое-что в ваших начинаниях нам даже понравилось. Но обстоятельства, в которых вы у нас находитесь, делают ваше дальнейшее пребывание у нас, как нам представляется, нежелательным. Не — для нас. А — для вас. Поверьте моему слову.

Я подняла глаза.

— Что вы мне предлагаете?

Он чуть улыбнулся уголком губ.

— Мы вам не предлагаем оставить медицину. Боже сохрани. Мы вам предлагаем продолжить ваше служение там, где для вас будет более благоприятная обстановка. У нас имеется частное обращение от Нижегородского губернского земства, которое нынче, как вы, должно быть, знаете, по нашему новому положению устраивает свою лечебную часть и весьма нуждается во врачах. Особенно — в женских. Земство готово принять вас на полное обеспечение. Жалованье, по уездным меркам, для одинокого человека достаточное. Квартира казённая. Положение — пристойное. Свободы вам там, надо сказать, будет много больше, чем у нас. Соблазнов искушающих — много меньше. И обстоятельств щекотливых, я полагаю, тоже значительно меньше.

— А ежели я откажусь?

Председатель не сразу ответил.

— Ежели вы откажетесь, госпожа Суслова, — выговорил он медленно, — то нам с вами останется второй путь. Путь менее, я бы сказал, благоприятный. Совет в этом случае будет вынужден внести в Главный медицинский совет ходатайство о пересмотре вашего права на врачебную практику. Уже задокументированные обстоятельства дадут им, я не сомневаюсь, основания пересмотреть. Возможно, не отменить — мы и не собираемся ходатайствовать об отмене, — а ограничить. Например, выдать вам разрешение на практику в малых губернских городах, и не в обеих столицах. Тогда вы тоже, разумеется, будете врачом. Но вы тоже не будете в Петербурге.

Он положил на меня свои спокойные, чиновные глаза. И прибавил совсем уже мягко:

— То есть, как вы изволите понимать, разница между двумя путями — главным образом, в том, какой бумагою вы выйдете отсюда.

Я попросила времени. Они дали мне неделю.

Из залы я вышла, спустилась по их парадной лестнице, прошла под атлантическими гипсовыми фигурами и оказалась на улице, на сыром, мокром, серо-чёрном декабре. И — как ни странно, — никакого особого потрясения в эту минуту в себе не нашла. Только усталость. Тяжёлую, давно копившуюся усталость, какая бывает у человека, давно знающего, что у него однажды отнимут самое дорогое, и который только не знает ещё, в какое именно утро это случится. Случилось сегодня. И — слава