как-то растерянно сказал Сергей, — а мы все на завод валили… Неужели нет ни одной проблемы, которая решалась бы просто? Копнешь один слой, а под ним оказывается второй, третий…

— Дважды два тоже, говорят, не всегда четыре. Ладно, хватит об этом, а то еще начнешь ноли уплотнять. Да и вообще, пойдем отсюда…

Они вышли, тихонько прикрыв за собой дверь. В училище не было ни души, только внизу, в вестибюле, дремала над газетой Ксения Андреевна.

— Скоро они там закруглятся? — спросила она, зевая.

— Трудно сказать, — ответил Сергей, — по-моему, все только начинается.

— А вас простили?

— Простили…

— Ну, а я что говорила? — обрадовалась Ксения Андреевна. — Покайтесь, дайте слово, что больше не будете, и простят… Ну, ладно, и хорошо. Только больше так не делайте.

— Не будем, — пообещал Сергей и спросил: — А что не делать?

Ксения Андреевна засмеялась, махнула на него рукой.

— Да откуда я-то знаю? Все говорят: училище подвели, на весь завод опозорили… Дыма-то без огня не бывает.

— Всегда не бывает? — все так же серьезно спросил Сергей.

— Да ну тебя… что-то ты больно умный стал. Хорошо ли это, Сереженька?

Глава двадцать третья

Улицы за это время сменили наряд. Когда ребята бежали в училище, улицы были разлинованны на две полосы — слепяще солнечную и мягкосерую, теневую. Жара на солнечной была, как на экваторе. В детстве Сергей так и представлял себе экватор: жаркий золотой пояс вокруг земного шара. А сейчас небо занавесилось белесой кисеей. Солнце цедило лучи сквозь кисею, и казалось, что дома и улицы, весь город, вместе с Невой и сверкающим богатырским шлемом Исаакия, накрыт светлой, неспокойной сеткой. Но зато и не было изнуряющей жары.

— Пешком? — спросил Сергей.

— Обязательно, — сказал Вальтер, — хоть мозги проветрим.

Они часто ходили домой пешком. Когда времени было мало, то шли солдатским шагом, как бы с черного хода: по Среднему до Тучкова моста, а там по Ждановской, Чкаловскому до своей родимой Большой Зелениной. А если время позволяло, ребята доезжали до Дворцовой площади и шли по набережной мимо Эрмитажа, Музея Ленина, до Кировского моста.

У Кировского моста, как утверждала Марина Павловна, была парадная дверь на Белокаменный остров — Петроградскую сторону. Когда Сергей был совсем маленьким школьником, а у Марины Павловны еще не так сильно болели ноги, они ехали к Кировскому мосту и оттуда шли домой пешком. Бабушка подробно знакомила внука с его владениями.

Здесь, на белокаменном острове, еще жила история, не стертая новостройками. Взять, например, проспект имени Горького. Раньше он назывался Кронверкским, потому что шел вдоль кронверков — укреплений Петропавловской крепости. Пушки береговой артиллерии ставили на кронверки, поэтому и сами пушки, и укрепления назывались одинаково — кронверками. В петровские времена весь прилежащий район был заселен пушкарями и литейщиками. Тогда мастерские, которые имели дело с огнем, не оставляли внутри крепостей. С той поры все изменилось. На месте кронверков раскинулся парк Ленина, но в память о том времени и сегодня есть на острове улицы: Большая и Малая Пушкарская, Кронверкская…

А дом политкаторжан? Его строил в двадцатых годах архитектор Гигелло. Строил так, как представлял себе прекрасную жизнь в будущем, — без кухонь, с общими комнатами отдыха… В глубине, за домом политкаторжан и странным архитектурным изыском с сотней колонн, «живет» домик Петра. С этого домика и начался весь наш прекрасный и огромный город.

Две реликвии, к которым Марина Павловна относилась с особым почтением, были на острове. Домик Петра и дворец Кшесинской, ныне здесь Музей Революции. Когда бабушка привела Сергея сюда и показала балкон, с которого говорил Ленин, Сергей удивился, что дворец такой маленький. Он-то представлял себе огромное здание и площадь, как у Финляндского вокзала.

— Ба, лучше бы Ленин выступал во Дворце Кирова или в Молодежном. Они же больше.

— Тогда этих дворцов еще не было. И появились они только потому, что был Ленин и была Революция.

Тогда Сергей впервые задумался над тем, что Ленин жил, боролся, мучился в ссылках, но так и не дожил, не увидел новые прекрасные дворцы, стадионы… Никогда не летал на самолетах, не узнал, что мы победили фашистов.

— Пойдем по Введенской или по Большому? — спросил Вальтер, когда они миновали бывший сад-аквариум, где нынче Ленфильм, и дом, где когда-то жил и работал непохожий ни на кого Петров-Водкин. Марина Павловна утверждала, что у него не было предшественников. Она никого не знает, кто работал бы так, как он. Поэтому его так долго и не признавали. «Люди вообще с трудом принимают новое, — говорила она, — к этому нужно относиться спокойно. Волноваться следует, если принимают сразу. Значит, в твоем новом слишком мало нового».

— На Большом народу — не повернешься. Лучше по Введенской, — сказал Сергей.

«Хорошо, что новостройки почти не затронули старую часть района, а растут, в основном, за Приморским шоссе, в Ждановском районе, — думал он. — Конечно, никто и спорить не станет, в новых домах жить комфортнее, но лучше все-таки жить в доме, имеющем собственную историю. Точно и сам включаешься в историческую цепь событий и судеб».

Вальтер задумчиво шагал рядом, сунув руки в карманы, и тихонько насвистывал песенку Антонова «Под крышей дома своего». Как странно, подумал Сергей, неужели Вальке перекинулись его размышления о новостройках и старых домах, населяющих белокаменный остров?

— Валька, ты о чем сейчас думал?

— Да так, ни о чем серьезном. Думал, что закончим с батей ремонт, он возьмет отпуск и двинем мы с ним к родне в Ярославскую область.

— Слушай, а почему твои вообще из деревни уехали?

— Потому что наша деревенька была признана неперспективной, хотя и луга там заливные, и молока, мяса давали государству сверх плана. В общем, закрыли школу, магазин… Полный возврат к темным временам. Батя мой тогда только из армии вернулся, свадьбу сыграл. Съездил он в район, а там ему сказали, что не его ума дело. Начальству виднее. Ну, он обиделся, отказался в район переезжать, хоть и звали его на машинно-тракторную станцию, забрал мать, бабку — и в Ленинград. Здесь его сразу взяли, он ведь и в деревне в кузне работал… А мать до сих пор по своим коровам тоскует. Про бабку я уж и не говорю… Странное дело, Серый, я-то в городе родился, а в деревню тянет… А тебя?

— Нет. Да у нас и нет никого в деревне. Последний предок уехал в Питер на заработки еще при Елизавете.

— А меня тянет, — грустно сказал Вальтер, — гены, что ли?

— Тогда и у меня должны быть