должен был ответить кем-то своим.

Мне стало странно. Не ревниво, не враждебно — просто вдруг ощутимо ясно. Я была не единственной невозможностью, которую этот мир держал в запасе.

— И теперь?

— Теперь я смотрю, стоит ли новая форма того, чтобы вписывать в неё своё имя.

Это прозвучало так взрослo, что снова разрушило ощущение её возраста.

— И что решила?

— Ещё нет.

— Это начинает повторяться.

— Так работают дома, которые не склоняются первыми, — сказала она. — Мы сначала смотрим, потом решаем.

Она уже повернулась к двери, но я остановила её:

— Подожди.

Ная обернулась.

— Что?

— Мира сказала, что до рассвета мы ваши гости. А после рассвета будете решать, кто мы для вас на самом деле.

— Да.

— И кем мы можем для вас оказаться?

Она выдержала мой взгляд.

— Союзом. Риском. Поводом для войны. Или дверью, которую лучше закрыть раньше, чем она поведёт не туда.

— Очень доброжелательно.

— Честно.

И снова — вот это их вечное слово. Честно. Без попытки смягчить смысл. Без украшения. Без вежливой лжи. Я уже начинала понимать, почему запад в старых текстах называли опасным. Не потому, что они были безжалостнее других. А потому, что с ними нельзя было прикрыться иллюзией.

Ная ушла.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Я осталась одна.

На несколько долгих секунд я просто стояла посреди комнаты, не двигаясь. Только теперь, когда никто не смотрел, усталость наконец навалилась по-настоящему. Не та, что после бега или боя. Глубже. Как будто тело и сознание уже слишком долго работали на пределе и теперь пытались понять, как вообще существовать дальше без немедленного кризиса перед лицом.

Я медленно села на край кровати.

Положила ладони на колени.

Посмотрела на метку.

Она изменилась ещё раз. Совсем немного, но теперь я это уже видела ясно. Золотой узор стал тоньше по краям. Линия, отвечающая за моё прежнее одиночное признание, ослабла. Зато в середине, почти у центра, появились три тонкие точки, соединённые мягкой дугой. Три линии нового свидетельства.

Моё.

Селены.

Императора.

И где-то отдельно, едва заметно, чуть в стороне — красный отголосок первой печати, уже не включённый напрямую, но всё ещё существующий в структуре как память о том, через что новая форма вообще стала возможной.

Я провела большим пальцем по коже.

Метка ответила тёплой вибрацией.

И в этот миг я почувствовала знакомый отклик.

Император.

Ближе, чем Пепельные врата. Дальше, чем соседняя комната. Видимо, где-то в этом же внутреннем крыле. Не словами. Не мыслями. Просто присутствием. Собранным. Не спящим. И очень настороженным.

Я отвернулась. Не потому что не хотела чувствовать. А потому что если начать прислушиваться сейчас, то можно уже не остановиться.

Вместо этого я встала и подошла к окну.

За решётчатой створкой тянулась внутренняя терраса. Дальше — тёмный провал склона и едва заметные дальние огни внизу. На юго-востоке всё ещё тлело бледное сияние — небо над храмовыми землями и, возможно, уже и над первыми движениями совета. Запад был темнее. Тише. Но эта тишина больше не означала пустоту. Теперь я знала: там скрывается столько же воли, сколько и в любом столичном дворце. Просто выражается она иначе.

Стук в дверь был почти неслышным.

Я напряглась.

— Кто?

— Я.

Император.

Я секунду не двигалась, а потом только поняла, что задерживаю дыхание. Подошла. Открыла.

Он вошёл не сразу. Сначала просто посмотрел на меня. Наверное, оценивая то же, что и я несколько минут назад: насколько я ещё держусь на ногах, не ломаясь на части.

— Тебя тоже не отпустили спать? — спросила я.

— Нет.

— Это уже почти романтика по меркам последних суток.

Угол его губ едва заметно дрогнул.

— Значит, у нас очень плохие представления о романтике.

— Наконец-то хоть в чём-то согласны.

Он вошёл. Остановился у стола, но садиться не стал.

— Мира хочет говорить на рассвете.

— И ты пришёл предупредить?

— Да. И не только.

Я закрыла дверь.

— Тогда говори.

Он молчал секунду дольше обычного. Не из-за сомнения. Из-за выбора формулировки. Это я уже научилась в нём различать.

— Дом Вейлар не будет принимать нас всех одинаково.

— Это я уже поняла.

— Они могут согласиться поддержать новую форму как систему, но не поддержать меня.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Из-за короны?

— Да.

— А тебя это удивляет?

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

Он наконец сел — не полностью, только опёрся ладонью о край стола, будто хотел остаться в движении, а не в отдыхе.

— Проблема в том, что если мне придётся выбирать между тем, чтобы удержать поддержку дома Вейлар для новой формы и тем, чтобы сохранить собственный прямой доступ к решениям, я не знаю, как быстро должен буду отступить.

Я несколько секунд просто смотрела на него.

Не потому что не поняла.

Наоборот.

Поняла слишком хорошо.

— Ты думаешь, они потребуют, чтобы ты отошёл в сторону.

— Возможно.

— И ты готов?

— Не знаю.

Честно.

Это всегда действовало на меня сильнее, чем любые красивые слова. Потому что он редко признавал незнание даже перед собой.

— А чего ты боишься? — спросила я.

Он посмотрел на свою руку. На тонкий знак новой линии у запястья.

— Не того, что потеряю влияние.

— Тогда чего?

— Того, что отпущу слишком рано и отдам всё тем, кто красиво говорит о новом порядке, но никогда не жил в старом настолько близко, как жил я.

Я молчала.

Это тоже было честно. И неудобно. Потому что в таких словах не было жажды власти как таковой. В них была память о её цене.

— Ты мне не доверяешь до конца, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Нет.

— Спасибо.

— И ты мне тоже.

Я кивнула.

— Это правда.

Тишина в комнате на секунду стала почти спокойной. Странно спокойной. Не как между врагами, а как между людьми, которые уже слишком много пережили вместе, чтобы продолжать притворяться, будто всё укладывается в простые роли.

— Но я доверяю тебе в одном, — добавил он.

— В чём?

— Что ты не выберешь удобный путь, если почувствуешь, что он лживый.

Я криво усмехнулась.

— Очень сомнительная похвала.

— Это не похвала.

— А что?

— Причина, по которой я всё ещё здесь.

Сердце ударило чуть сильнее, чем нужно.

Я отвернулась