Он медленно поворачивается ко мне, скорбь разъедает его красивые черты лица. Я вижу, как свет исчезает из его лазурных глаз, и видеть, как он угасает, для меня пытка.

— Тебе следовало позволить мне умереть.

Я набрасываюсь на него и валю на песок. Он не сопротивляется, когда его спина ударяется о песок, а я оказываюсь сверху, снова и снова ударяя его по плечу.

— Пошел ты!

Удар. Удар. Удар.

Он, позволяет мне бить, себя, не останавливая. Я могу убить его прямо сейчас, и, кажется, он не стал бы мне мешать.

— Я о многом жалею. — Я, наконец, останавливаюсь, грудь вздымается от хаотичного дыхания. — Я жалею, что оставила пистолет в ванной в тот день. Если бы не это, я бы сама застрелила Неро и не замедлила бы тебя. Охрана не поймала бы нас. Мы бы сбежали.

— Бунтарка…

Я прикрываю его рот ладонью и продолжаю говорить:

— Я жалею, что не послушала твоего совета насчет тренировки рук. Если бы я это сделала, я бы оттолкнула его и убила. Я бы не замедлила тебя, и мы бы сбежали. Я жалею, что не настояла на том, чтобы уйти раньше. Я жалею, что у меня не было ножа в тот день. Я о многом жалею, но спасение твоей жизни не в их числе, чертов ты идиот. Я бы причинила боль тебе и выпотрошила себя, чтобы оставить тебя в живых. Ты слышишь меня? Если бы мне пришлось повторить всё снова, я бы выбрала тебя. Я всегда буду выбирать тебя, черт возьми.

Слезы текут по моим щекам и падают на его лицо. Ястреб протягивает руку и стирает их. Я всхлипываю, прижимаясь к его сильной, успокаивающей ладони. Он садится и заключает меня в свои крепкие, утешающие объятия.

Единственное, тихое и полное муки слово, которое он произносит, переворачивает мой мир с ног на голову.

— Обнимашки?

Я сдаюсь. Просто сдаюсь.

Рыдание вырывается из самой глубины моей души. Грудь содрогается, и все внутри меня рассыпается на миллионы осколков.

Я так долго сдерживалась, и, наконец, настало время выпустить всё наружу.

У нас с Ястребом была мечта, которая разбилась на кровавые фрагменты прямо у нас на глазах. Эта мечта стекла по моим ногам, и я не смогла остановить ее уход из моего тела.

Я не оплакала должным образом нашего ребенка и всех детей, которых у нас никогда не будет, потому что должна была оставаться сильной и бороться за Ястреба и за нас.

Но теперь, когда он обнимает меня, когда его дыхание становится глубже, а лицо зарывается в мою шею, я, наконец-то, могу оплакать всё это.

Потому что единственный человек, который чувствует ту же утрату, скорбит вместе со мной.

Глава тридцать пятая

Я так долго была пустой, что меня пугает возможность снова наполниться чем-то.

Я просыпаюсь с ощущением пустоты и раскалывающейся головой.

Простыни шуршат, когда я сажусь и обхватываю голову руками, но теплого тела, которое укачивало меня, пока я не заснула после того, как выплакала все слезы на пляже, здесь нет.

Черт возьми!

Я вскакиваю, спотыкаюсь и чуть не падаю лицом вниз. Как я могла уснуть, когда Ястреб в таком нестабильном состоянии? Он наверняка отправился к Аиду на самоубийственное задание.

Даже Скар, которая могла бы его остановить, уехала к Ворону.

Горло сжимается, становится трудно дышать. Стены смыкаются вокруг меня, как тесная тюрьма.

Кап.

Кап.

Кап.

Тот самый звук из того дня, когда я потеряла нашего ребенка и его, снова вдалбливается мне в череп.

Нет. Не в этот раз. Я не могу потерять его после того, как, наконец-то, дотянулась до него.

Мои босые ноги шлепают по деревянному полу, пока я бегу к выходу. На пороге я резко торможу. Дверь ванной приоткрыта, и оттуда тянет запахом никотина.

Я иду на цыпочках, словно звук моих собственных шагов пугает меня.

Долгий выдох вырывается из моих легких, когда я вижу его.

Живой.

Здесь.

Я не в силах стоять, поэтому опираюсь на дверной косяк, чтобы не упасть.

В ванной темно, но лунного света, пробивающегося через высокое окно, достаточно, чтобы очертить замкнутые черты лица Ястреба.

Он сидит в пустой ванне на ножках, обе руки свешены по бокам. Антикварная ванна слишком мала для его высокого, широкоплечего телосложения, поэтому ноги согнуты в коленях и упираются в край. На нем все те же шорты, что и раньше, а обнаженный торс блестит от пота.

В одной руке у него болтается наполовину пустая бутылка виски, в другой сигарета, пепел от которой падает на деревянный пол.

Он не курит и не пьет.

Я замираю у входа, потирая руки, и не знаю, что делать.

Ястреб всегда был молчаливым и угрюмым. Даже когда ему больно, когда он ранен, когда его ставят на колени, он не показывает абсолютно ничего.

Но я знаю, я просто знаю, что то, что я рассказала ему, съедает его изнутри, и меня разрывает от того, что я понятия не имею, как забрать эту боль и помочь ему почувствовать себя лучше.

Как я могу помочь ему справиться с потерей, если сама не смогла справиться со своей?

Как я могу сказать ему, что все будет хорошо, если сама не уверена, что когда-нибудь станет?

Его острые глаза останавливаются на мне, и, о великий Боже, они смягчаются, становясь чистейшего лазурного цвета. Они смягчаются, словно он тонул и нашел в моем лице свой берег.

Он тушит сигарету о горлышко бутылки и ставит их на край ванны.

— Обнимашки? — шепчу я, боясь собственного голоса.

Тишина длится долгие секунды, прежде чем он манит меня пальцами.

— Иди сюда, Бунтарка.

И я иду. Даже если бы он не позвал, я бы все равно бросилась к нему.

Я устраиваюсь между его сильных бедер и прислоняюсь спиной к его твердой груди. На мне все еще его футболка и больше ничего, поэтому я чувствую его запах, он повсюду, вокруг меня.

Мое сердце замирает, когда он обхватывает меня за талию и зарывается лицом в мои волосы. Я закрываю глаза, впитывая его тепло и силу его рук, пока он вдыхает мой аромат глубокими, неровными вздохами.

Я могу умереть прямо сейчас.

Спустя пятнадцать лет Ястреб обнимает меня без той ненависти, которая ослепляла нас и разрывала на части.

— Мне