последнюю такую же железяку из заплечного мешка. — Я залезу, заколочу его повыше, потом натяну веревку, и вы пройдете, держась за нее как за перила.

Все затаили дыхание, глядя на Бьёрна.

Он каким-то чудом забрался повыше без страховки, забил крюк с трех ударов — мощных, точных, как удары кузнеца. Дернул — держало крепко.

— Теперь по одному. Встаете лицом к скале, беретесь за веревку двумя руками, перебираете ногами, не глядя вниз. Если нога скользит — висите на руках, отдыхаете, потом снова ищете опору. Поняли?

— Поняли, — ответили хором снизу.

Первым пошел Ратибор. Он чувствовал, как веревка врезается в ладони, как ноют мышцы, но не отпускал. Шаг. Еще шаг. Еще. Он смотрел только на скалу, на мелкие трещины, на едва заметные выступы, и не думал о пропасти под ногами.

За ним — Беляй. Тот двигался даже быстрее Ратибора, словно сам был рожден для таких подъемов. Он не пользовался веревкой для опоры, только для страховки.

— Ты что творишь? — крикнул Бьёрн сверху.

— Экономлю силы, — ответил Беляй. — Скоро они мне понадобятся.

Потом пошли остальные. Кто-то скользил, кто-то висел на веревке, кто-то ругался так витиевато, что даже Бьёрн, знаток всех ругательств от Роскилле до Миклагарда, удивленно поднимал брови.

— Никогда такого не слышал, — сказал он, когда один из хирдманов, повиснув на веревке, выдал длинную тираду, в которой смешались и боги, и предки, и болезни, и домашняя скотина. — Надо запомнить. Наверняка пригодится.

— Не пригодится, — проворчал тот. — Я такие ругательства только в горах использую. На земле они не работают.

— А здесь, значит, работают? — поинтересовался Бьёрн.

— А ты посмотри, — хирдман махнул рукой в сторону пропасти. — Я до сих пор не упал. Значит, работают.

К пяти часам дня, когда небо на востоке начало сереть, отряд вышел на вершину. Широкое плато, поросшее жесткой травой и кривыми карликовыми березками, простиралось на сотню шагов в каждую сторону. Ветер здесь был сильным, холодным, с запахом моря и йода.

— Привал, — выдохнул Ратибор, падая на траву. — Отдыхаем час.

Воины рухнули, как подкошенные. Некоторые сразу уснули, другие просто лежали и смотрели в небо, которое постепенно блекло, наполняясь розовыми, золотыми и багровыми красками.

Бьёрн не спал. Он ходил по краю плато, вглядываясь вниз, туда, где в глубине фьорда уже отчетливо угадывались черные точки — дома Рауда, его корабль, его люди.

— Вижу, — сказал Бьёрн, когда Ратибор подошел к нему. — Там они. Все. Спите пока. Атакуем, когда совсем стемнеет.

— Почему не сейчас? — спросил Ратибор.

— Потому что сейчас они бодрые, отъевшиеся, отдохнувшие. А мы — никакие. Дай людям отдохнуть. И сам отдохни. Битва — это тебе не в горы лазать. Там тоже силы нужны.

Ратибор кивнул и, не говоря ни слова, лег на траву, положив меч рядом.

* * *

Весь остаток дня отряд провел на плато. Прятались за валунами, чтобы их не заметили снизу. Ели, пили, чистили оружие, точили мечи. Бьёрн рассказывал истории — про рыбалку, про штормы, про девушек из Роскилле, которые, по его словам, были «самыми красивыми на свете, особенно если выпьют хорошего пива».

— Ты бы поменьше трепался, — посоветовал Болли, натирая топор жиром. — А то враги услышат.

— Они не услышат, — отмахнулся Бьёрн. — Ветер с нашей стороны, звук уходит в море. Я это специально проверил, когда первый раз тут был. У меня, знаете, чутье на ветер, как у сторожевого пса. Я могу определить, откуда дует, даже если закрыть глаза и заткнуть уши. Это у меня от деда, который был… кем он только не был… и пастухом, и рыбаком…

— Заткнись, Бьёрн, — сказали сразу несколько голосов.

— Молчу, молчу.

И тут же продолжил болтать.

Но когда стемнело, он замолчал сам, потому что наступило время дела.

— Спускаемся, — скомандовал Ратибор. — Так же, как и поднимались, но осторожнее. В темноте камни скользкие.

Спуск оказался даже страшнее подъема, хоть и занял лишь час. Там, вверх, ты не видишь всей глубины падения — перед твоим лицом только скала. А вниз — перед тобой вся пропасть, и каждый шаг кажется последним.

— Не смотрите, — шептал Бьёрн, двигаясь первым. — Смотрите под ноги и на меня. Я знаю каждый камень, каждую трещину. Делайте, как я.

Он спускался медленно, на полусогнутых, выставив руки вперед для равновесия. Его короткие ноги нащупывали выступы, и он переносил вес, не отрывая одну ступню, пока другая не находила опору.

— Скользко, — предупредил он. — Мох. Держитесь левее, там сухо.

К полуночи они были внизу. Не в самой бухте, а на уступе, откуда открывался вид на Кунгсвик. Огни, дома, силуэты людей у костров, лошади в загоне, и в воде — большой корабль, притершийся бортом к причалу.

— Вот оно, логово змея, — прошептал Аудульф.

— Не змея — хорька, — поправил Бьёрн. — Рауд, как хорёк, прячется в норе, а ночью выходит на охоту. Только сегодня мы его выкурим.

— Три дома. Один большой — там, видимо, сам Рауд и его ближние. Два поменьше — для надсмотрщиков и трэлей. Сарай, конюшня, кузница. Дозорные на крышах — двое, у воды — еще двое. Итого, четырех надо снять тихо.

— Я сниму, — вызвался Беляй. — И Бьёрн со мной. У него руки быстрые, и он почти не шумит, когда молчит.

— Когда я молчу, я вообще бесшумный, — обиделся Бьёрн. — Как мышь. Как рыба. Как… как тень. Вот ты, Беляй, идешь — я тебя за версту слышу.

— Потому что я хочу, чтобы ты меня слышал, — ответил Беляй.

— Я пойду с вами! — заявил Аудульф.

— Зачем? — подпрыгнул Бьёрн. — Мы сами…

— Хватит спорить, — остановил их всех Ратибор. — Беляй, Аудульф — вы берете дозорных на крышах. Бьёрн — тех, что у воды. Болли — ты с частью хирдманов идешь к большому дому справа, с заднего хода. Я зайду с левой стороны, мой — главный вход. Все одновременно, по тройному свисту птицы.

— А если кто-то закричит? — спросил Болли. — Можно сразу бить?

— Тогда бой начинается раньше и бить можно, — спокойно ответил Ратибор. — Но мы постараемся, чтобы никто не закричал.

Глава 6