к кустам, потому как множество других, привязанных так же, говорило о том, что конюшни в доме полны, протиснулись сквозь толпу крестьян, стоявших подле двери, и вошли в большую залу, где были танцы. Батрак, полудурок, фермер и оба пастуха остались вместе со слугами, глазевшими на танцы из-за перегородки, Дуаллах сел на скамью к волынщикам, Костелло же прошел туда, где стоял Мак-Дермот и разливал гостям виски — и с ним же рядом стоял Мак-Намара.

— Тумаус Костелло, — сказал старик, — доброе ты сделал дело, коли забыл все прошлое и пришел на помолвку к моей дочери.

— Я пришел, — ответил Костелло, — потому что, когда во времена Костелло Де Ангало мои предки разбили твоих предков и после того заключили с ними мир, договорено было, что всякий Костелло может с людьми своими и с волынщиком приходить на всякий праздник, который устраивают у себя Мак-Дермоты, а всякий Мак-Дермот с людьми и волынщиком же — на праздники в доме Костелло, во веки веков.

— Если ты пришел с дурными мыслями и привел с собой оружных своих, — вспыхнувши, сказал МакДермот, — так знай, как бы ты ни был хорош в бою, тебе придется туго, потому что из Мэйо приехали ко мне люди из клана моей жены и три моих брата со своими людьми спустились ко мне с Воловьих гор, — и он сунул руку за пазуху, так, как будто положил ее на рукоять.

— Нет, — ответил Костелло, — я просто пришел потанцевать напоследок с дочерью твоей, Мак-Дермот.

Мак-Дермот вынул руку из-за пазухи и подошел к стоявшей здесь же, неподалеку, девушке с бледным лицом, которая тотчас же опустила глаза долу: «Костелло пришел потанцевать с тобой в последний раз, потому что он знает: больше вы друг друга не увидите».

Когда Костелло вел ее среди танцующих, во взгляде ее, робком и трепетном, была любовь к нему за гордость его и за буйную его отвагу. Они заняли место, чтоб танцевать павану, сей горделивый танец, который, вместе с галеардой, сарабандой и моррисом, заставил ирландских джентри, за исключением разве что самых упрямых, забыть лихие, со стихами и пантомимою вперемежку, танцы былых дней; и, покуда они танцевали, такая на них напала тоска, такая грусть и такая жалость друг к другу, какая только и знаменует собой высшее торжество любви. Когда же танец кончился, когда волынщики отложили свои волынки в сторону и подняли стаканы вверх, они отошли от прочих в сторону и стояли там задумчиво, молча, и ждали, пока не начнется музыка, и пламя в их душах всплеснуло и обожгло их, как в первый раз; они станцевали павану, и сарабанду, и галеарду, и моррис за долгую эту ночь, и множество народу перестало танцевать и стояло по стенам, чтобы посмотреть на них, и крестьяне собрались у дверей и заглядывали внутрь, словно бы знали заранее, что будут еще собирать вокруг себя много лет спустя внуков своих и правнуков, чтоб рассказать им, как видели они тот самый танец, когда Тумаус Костелло танцевал с Мак-Дермотовой дочкой Уной; и все это время, пока шли танцы и играла музыка, Мак-Намара ходил туда-сюда, говорил как мог громко и отпускал дурацкие разные шутки, чтобы только всем казалось, что все идет как надо, а старый Мак-Дермот все багровел и багровел и ждал зари.

Наконец он понял, что дольше ждать нельзя, и, как только стихла музыка, выкрикнул во весь голос, что вот сейчас, мол, дочь его выпьет заветную чашу; Уна подошла к нему, все гости стали полукругом, а Костелло отошел поближе к стене, и все его люди, и волынщик, и батрак, и фермер, и полудурок, и оба пастуха встали тесно по бокам его и за спиной. Старик вынул из ниши в стене серебряную чашу, из которой еще его мать и мать матери пили главный тост на давних своих помолвках, наполнил чашу испанским вином и подал ее дочери, сказав обычные в подобном случае слова: «Так выпей за того, кто люб тебе больше всех между прочими».

Она поднесла к губам чашу, подержала ее на весу, а после сказала голосом тихим и мягким: «Я пью за единственную свою любовь, за Тумауса Костелло».

И чаша покатилась, покатилась по земле, вызванивая, словно колокол, потому что старик ударил ее по лицу, и чаша упала, и воцарилось молчание.

Среди слуг, высыпавших теперь все как есть из-за барьера, много было людей Мак-Намары, и один из них, сказитель и поэт, коему всегда готовы были стул и тарелка у Мак-Намары на кухне, вынул было из-за пояса кинжал, но в тот же самый миг Костелло сшиб его с ног. Вот-вот зазвенели бы клинки, не загуди, не заворчи все разом крестьяне, что стояли в дверях, и те, что стояли за их спинами, тоже; потому как все знали, что сошлись сюда не дети Королевиных ирландцев, но дети ирландцев «диких», из окрестностей Лох-Габры и Лох-Кары, всех этих Келли, Докери, Друри, О’Риганов, Мэхонов и Лэвинов, которые правую руку чад своих оставляли некрещеной, чтобы удар был крепче, и которые, по слухам, крестными звали волков. Костяшки у Костелло побелели, пока держал он руку на рукояти меча, но руку он теперь отнял и вместе со своими людьми пошел к двери, и танцоры расступались перед ним, хоть многие делали это со злобою и без охоты, крестьяне же смотрели на него по большей части с одобрением, кричали и переговаривались между собой, и давали ему дорогу, потому как его слава бежала впереди него. Он прошел между крестьянских лиц, дружеских и искаженных яростью, туда, где привязаны были к кустам его лошадь и шестерка пони; он сел в седло и велел людям своим сделать то же и ехать по узенькой тропке прочь.

Когда они уже отъехали немного, Дуаллах, чей пони шел последним, обернулся к дому, где стояли друг против друга Мак-Дермоты с Мак-Намарами и другая, большая числом, толпа крестьян, и крикнул: «Мак-Дермот, ты получил в сей час чего заслуживаешь, ибо рука твоя всегда была скупа к волынщику, и к скрипачу, и к бедному бродячему люду». Не успел он еще и договорить до конца, как трое Мак-Дермотов с Воловьих гор уже метнулись к лошадям, и сам старик Мак-Дермот поймал за повод пони, принадлежавшего одному человеку из клана Мак-Намары, и стал звать прочих последовать за ним; и много было бы нанесено ударов и многие бы умерли в ту ночь, не повытащи крестьяне головней из догорающих костров и не примись они