обителях, а этот есть как раз такой-то; и спор едва не перерос у них в драку, как то и должно в доброй компании, ибо каждый счел своим долгом уж непременно записать святого к себе в земляки. В конце концов аббат сказал: «Никто он из тех, кого называли, поелику только на Пасху получил я ото всех от них приветы, и каждый пребывал в своей обители; он же есть Энгус Боголюб, и первым жить ушел во пустынь, к зверям лесным. Десять лет тому назад ощутил он тяготу от множества трудов в том братстве, что у подножья Патрикова холма, и ушел он в лес, чтобы трудиться Богу одною лишь песней; однако же слава о святости его тысячи и тысячи людей приводила к его келье, и в том он, всех искусов бежавший, узрел опасность гордыни. Девять лет тому назад он оделся в лохмотья, и с того самого дня никто его более не видел, ежели, конечно, не верить тем, кто говорил, что будто бы живет он с волками и питает плоть свою полевою травой. Пойдемте же к нему и поклонимся, ибо наконец, после долгих поисков, нашел он то самое ничто, в коем Бог, и станем просить его направить нас в пути, им проторенном».

И они отправились в белых своих рясах по хоженой дорожке через лес, и служки шли впереди, кадя ладаном, а в самой гуще дыма шел аббат с изукрашенным каменьями посохом; и пришли они к мельнице, и стали на колени, и принялись ждать, когда проснется отрок, а святой окончит бдение свое и выйдет посмотреть, как солнце спустится обычною тропой в неведомую мглу.

Сумерки душ

Невдалеке от Мертвецкого мыса, в долине Россес, где глядит двумя круглыми окнами, как глазами, на море заброшенный лоцманский дом, стояла в прошлом веке глинобитная хижина. Служила она также и наблюдательным постом, ибо в доме этом обитал некий Майкл Бруэн, старый контрабандист, отец нескольких местных средних лет контрабандистов и дед контрабандистов юных, и, когда после захода солнца в бухту со стороны Рафли входила воровато изящная французская шхуна, именно он ставил в южном окне фонарь, чтобы весть дошла до острова Доррена, а оттуда, при помощи такого же точно фонаря, — и до самой деревни Россес. Окромя случайных этих призрачных посланий, дел с прочим всем человечеством Майкл Бруэн почитай что вовсе не имел, потому как был он совсем уже старый и ни о чем, кроме души, уже и не думал и просиживал день деньской согнувшись в три погибели над испанскими своими четками. Как-то раз он целую ночь глядел на море, ибо ветер был то, что нужно, и дул с самой что ни на есть правильной стороны, a «La Mere de Misericorde»[104] уже несколько дней как должна была прийти с грузом. В конце концов он совсем уже было собрался завалиться спать на привычную свою охапку соломы, потому что знал прекрасно — ни днем, ни даже на рассвете француз не осмелится пройти мимо Рафли и бросить в бухте якорь, как вдруг увидел большую стаю цапель: вытянувшись в ниточку, они летели со стороны Дорренова острова и вроде бы в сторону заброшенных, заросших камышом прудов, которые цепочкою лежат за песчаной пустошью, именуемой обыкновенно Второй Россес. Он еще ни разу в жизни не видал, чтобы цапли летели над морем, ибо птицы-то они береговые, и отчасти по причине удивления, прогнавшего дремоту, а прежде всего потому, что шхуна все не шла и, следовательно, в кладовке у него было пусто, он подхватил ржавый свой дробовик, ствол которого был примотан к ложу куском бечевы, и пошел к прудам.

Сколько-то времени спустя он и впрямь нашел цапель, коих было там без счета, и все стояли на мелководье, поджавши каждая по ноге; скрючившись за прибрежною стеною камыша, он проверил курок и пошептал чуток над четками, сказав так: «Святой Сент Патрик, понимаешь, больно уж мне хочется пирога с цаплей; и если ты не дашь мне сейчас промазать, я, честное слово, буду говорить тебе по розарию[105] каждый вечер, пока не съем от этого самого пирога последний кусок». Засим он лег на землю, угнездил ружье на большом валуне и навел его на ту из цапель, что стояла на травке, над небольшим впадавшим в пруд ручьем; потому как он боялся ревматизма, а ежели подстрелишь первую попавшуюся цаплю и придется потом лезть за ней в воду, непременно этот самый ревматизм и схватишь. Но когда он глянул вдоль ствола, цапли никакой там не было, а вместо цапли, к удивлению его и ужасу, стоял какой-то старик, древности просто невероятной. Бруэн опустил ружье — и снова перед ним была цапля, голова опущена и ни перышком не шевельнет. Он поднял ружье — и опять на мушке у него был старик, который исчез с глаз долой, едва он только отнял приклад от щеки. Он отложил ружье в сторону, перекрестился три раза, прочитал Патерностер[106] и Аве Марию, проворчал чуть не в голос: «Удит враг Господень у святой водички» — и, проделавши все это, прицелился еще раз, медленно и аккуратно.

Грохнул выстрел, и, когда дым рассеялся, он увидел скорчившегося на траве старика и цепочку цапель, улетающих спешно прочь, в сторону моря. Он обогнул заливчик и, дойдя до ручья, принялся разглядывать странную высохшую фигуру, одетую в кроенные на старый, очень старый лад и запачканные кровью отрепья. Потом покачал головой: вот, мол, блудит нечистый. Но тут вдруг фигура, лежавшая на земле, зашевелилась, и худая старческая рука потянулась к висевшим у него на шее четкам, да так, что высохшие скрюченные пальцы едва не достали до крестика. Он отшатнулся и крикнул: «Ну ты, колдун, как же, дам я всякой нечисти лапать четки, да еще освященные!»

— Выслушай меня, — прошелестел голос, такой тихий, что больше он похож был на вздох, — ты поймешь, что я не колдун, и дашь мне перед смертью приложиться к распятию.

— Выслушать выслушаю, — сказал Майкл Бруэн, — но четки лапать не дам, — и, усевшись на траве от умирающего чуток в сторонке, он перезарядил ружье, положил его на колени и приготовился слушать.

— Я не знаю, сколько поколений тому назад мы, вот эта самая стая цапель, были людьми, и людьми учеными: мы были книжники, мы не охотились, не сражались на поле битвы, не читали молитв, не пели песен, не влюблялись. Друиды говорили нам,