яростно дудел в волынку. Рыжие волосы его космами рассыпались по лицу, как пятна ржавчины по поверхности скалы. «Что, видали вы женушку мою? — спросил он, подняв на миг к ним лицо. — Она стирает на реке! она стирает!» — «Я его боюсь, — сказал молодой солдат, — я боюсь, что он не человек совсем». — «Да нет, — отозвался старший его товарищ, — такой же самый человек, как и мы с тобой, вон гляди — веснушки на лице. Будет нам проводником, а не захочет, так заставим» — и с этими словами вынул шпагу, и остальные сделали то же. Они все стали вкруг волынщика кольцом и направили на него свои шпаги, а потом старый солдат сказал ему, что они, мол, должны перехватить и убить двух бунтовщиков, которые поехали по дороге между Бен-Балбеном и другой большой горой, которая называется Кэшл-на-Гэл, и что ему придется сесть на лошадь перед кем-нибудь из них и указывать путь, потому что они сбились с дороги. Волынщик указал рукой на соседнее дерево, и они увидели привязанную к стволу старую белую клячу, оседланную уже и взнузданную и с подтянутой подпругой. Старик забросил волынку за спину, подхватил на ходу факел, забрался в седло и тут же тронулся с места, быстро как только мог.

Лес стал еще реже, они, судя по всему, ехали вверх по склону горы. Луна ушла, но в разрывах меж туч ярко сияли звезды. Склон становился все круче, покуда наконец они не выбрались, оставив лес далеко позади, на просторную плоскую вершину горы. Леса расстилались внизу на мили и мили окрест, и далеко на юге отсвечивал красным заревом догорающий город. Проводник потянул вдруг резко повод на себя и, указав вверх свободною рукой — в другой, на отлете, он держал факел, выкрикнул резко: «Гляньте; гляньте на святые свечки! — и сорвался в галоп, размахивая что есть силы факелом. — Слышите стук копыт? — кричал он на ходу. — Это едут бунтовщики! Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! а не то они от вас уйдут!» — и он смеялся раскатисто в бешеном охотничьем азарте. Солдатам и впрямь показалось, что откуда-то издалека и вроде бы как снизу донесся перестук копыт; но земля под ногами коней опять как будто вздыбилась, и скорость с каждою секундой нарастала, как во сне. Они пытались натянуть поводья, но не могли никак, лошади словно взбесились.

Проводник же поводья бросил вовсе — на шею старой своей белой клячи — и размахивал теперь руками, и пел по-гэльски. И вдруг перед ними открылась блестящая тонкая змейка реки, в дали невероятной, глубоко внизу, и они поняли, что несутся к краю пропасти, той самой, что называется теперь Лагнэгалл, или, если по-английски, Чужакова Крутизна. Шесть лошадей прыгнули вперед, и рванулись в небо пять отчаянных криков, и минутою позже пятеро мужчин и пять лошадей с тупым тусклым стуком упали на зеленый склон у самого подножия скалы.

Где нет ничего, там Бог

Маленькие, плетенные из ивняка домики-«соты» в Тулле, где братия молилась обыкновенно или склонялась прилежно над разного рода ручной работой, как только наступали сумерки и с поля должно было уходить, стояли пустые, поскольку суровая зима согнала все население обители в один такой же маленький, но деревянный дом, притулившийся в тени деревянной же часовни; и вот теперь Аббат Малатгениус, Брат Голубь, Брат Лысый Лис, Брат Петр, Брат Патрик, Брат Выпь, Брат Светлобров и множество еще других, кто не заслужил себе покуда имени в битве ежеденной и славной, сидели с раскрасневшимися лицами вкруг огня: один налаживал донки, чтобы ловить на них в реке угрей, другой — силки для птиц, третий чинил треснувшую рукоять лопаты, четвертый писал в большой и толстой книге, а еще один как раз доделывал красивый, изукрашенный дорогими каменьями для этой самой книги ларец; на полу же, покрытом толстым слоем камыша, лежали у их ног ученики-послушники, которым предстояло в один прекрасный день стать такими же монахами, но покуда пребывали они здесь в обучении; и, собственно, только для того, чтоб защитить от холода сих малых, и горел так весело и жарко в очаге огонь. Один из них, мальчик лет восьми или, может быть, девяти, по имени Айлиль, лежал на спине, глядя сквозь дымовое отверстие в крыше, как появляются, а потом вдруг пропадают звезды, и глаза у него были большие и кроткие, как у полевой какой зверушки. Он лежал так, лежал, а потом повернулся к тому брату, который писал в большой книге и в чьи обязанности входило учить детей уму-разуму, и спросил: «Брат Голубь, а к чему крепятся звезды?»

Брат Голубь, обрадовавшись подобной тяге к знаниям, каковая пробудилась ни с того ни с сего в наиглупейшем из его учеников, отложил стило в сторону и сказал:

— Суть девять сфер хрустальных, и к первой сфере крепится Луна, ко второй — планета Меркурий, к третьей — планета Венера, к четвертой же — Солнце, к пятой планета Марс, к шестой — планета Юпитер, к седьмой — планета Сатурн; сии суть звезды блуждающие; к восьмой сфере прикреплены недвижные звезды; девятая же сфера есть вместилище той субстанции, в коей носился Дух Господень до начала Творения.

— А дальше что? — спросил мальчик.

— Дальше нет ничего; дальше Бог.

Мальчик перевел глаза на богато украшенный ларец, где отблескивал в свете пламени один особенно большой рубин, и спросил опять:

— А зачем Брат Петр поместил на боковине такой большой рубин?

— Рубин есть символ любви к Богу нашему.

— А почему рубин есть символ любви к Богу?

— Потому что он красен, как пламя, а пламя сжигает все, а где нет ничего, там Бог.

Мальчик погрузился в молчание, но потом выпрямился резко и сказал:

— Там кто-то есть, снаружи.

— Нет, — сказал Брат, — это всего лишь волки; я слышал недавно, как они ходили там, в снегу. Зима повыгнала их с гор, вот они теперь и злятся, совсем бешеные стали. Вчера забрались в овчарню и утащили чуть не все стадо. Если нам не поберечься, они тут все у нас сожрут.

— Нет, это идет человек, больно шаги тяжелые; но и волчьи шаги я слышу тоже.

Едва он успел договорить до конца, как кто-то постучал три раза в дверь, совсем негромко.

— Я пойду открою, он, наверное, совсем замерз.

— Нет, не открывай, а вдруг это оборотень, он тогда нас точно всех сожрет.

Однако мальчик успел уже отложить тяжелую деревянную задвижку, и все лица, сколько их было в