и фэйри; и вот наконец совсем недавно один из народа фэйри сказал мне, что миг сей близок. На нем была красная шапка, и губы его были белыми от пенистого молока, и он прошептал мне новость эту на ухо. Завтра, чуть подойдет к концу первый утренний час, я поймаю момент, и уйду в далекую южную землю, и выстрою там дворец себе из белого мрамора средь апельсинового сада, и соберу вокруг себя прекрасных и смелых сердцем, и войду в безвременное царство вечной юности. Однако для того, чтобы я мог услышать Песнь целиком, до последнего звука, сказал мне маленький тот человечек с молочной пеной на губах, ты должен нарезать множество зеленых веток с листьями, как можно больше зеленых веток, и заложить ими дверь и окно моей кельи; а пол устлать нужно свежим зеленым камышом и усыпать стол и камыш на полу розами и лилиями из монастырского сада. Ты должен сделать это сегодня же ночью, а утром, чуть только минет первый час зари, ты придешь сюда снова, и я буду здесь.

— Ты снова будешь молод — утром? — спросил юноша.

— Не старше, чем ты сейчас, но сегодня вечером я все еще старик, и я устал, и тебе придется помочь мне добраться до кресла и до книг.

Когда юноша проводил мудреца в его келью и зажег ему лампу, которая каким-то чудом испускала не только свет, но и сладкий аромат неких неведомых цветов, он отправился в лес и принялся срезать там ветки, много веток, а после — камыш у западной оконечности острова, где невысокие скалы уступали место пологому, то песчаному, то глинистому берегу. Спустилась ночь, покуда не нарезал он в достатке того и другого, и было за полночь, когда он уложил на место последнюю вязанку и пошел в заросший сад за розами и лилиями. Была одна из тех теплых, великолепных ночей, когда весь мир сияет изнутри, словно бы вырезанный неведомой рукой из дорогих камней. Лес Слойт на южной стороне большого озера — из берилла, из зеленого берилла, а озерная вода, в которой стыло матовое отражение его, отблескивала явственно опалом. Розы, которые он собирал, были как яркие рубины, и в лилиях мерцал жемчужный тусклый переблеск. Весь мир, казалось, приобрел странный отзвук безвременья, бессмертья, и только светлячок, сиявший одиноко пусть неярким, но ровным огоньком среди теней, передвигаясь плавно и неспешно, он один казался существом живым и подверженным власти времени, как смертная надежда.

Юноша набрал огромную охапку роз и лилий и, сунув светляка среди рубинов и жемчугов, отнес цветы в комнату, где сидел в полудреме старик. Пригоршню за пригоршней уложил он цветы на столешнице и на полу, а потом, осторожно прикрыв за собою дверь, бросился ничком на свою камышовую кровать, чтобы уснуть и видеть сны о счастливой зрелости, о желанной женщине и о смеющихся в голос детях. На заре он встал и пошел на берег озера, захватив с собой песочные часы. Он уложил в лодку хлеб и немного вина, чтобы его хозяин хотя бы в самом начале дальнего своего пути не испытывал голода, и сел ждать окончания первого утреннего часа. Понемногу стали просыпаться птицы, и, когда упали в нижнюю склянку часов последние песчинки, мир будто бы взорвался вдруг их переливчатой музыкой. Был самый славный, самый искренний момент года, и отчетливо стало слышно, как бьется в нем сердце весны. Юноша встал и пошел обратно, к обители.

Дверь была завалена зелеными ветвями, и ему пришлось расчищать себе путь. Когда он вошел, солнечный свет лежал широкими, едва заметно дрожащими кругами на полу, на столе и на стенах, и келья полна была зеленых призрачных теней. Старик сидел в кресле, захватив обеими руками со стола охапку роз и лилий и уронив голову на грудь. На столе под левою его рукой лежал открытый кожаный кошель, набитый доверху золотыми и серебряными монетами, как будто и впрямь в ожидании дальней дороги, в правой же руке он сжал длинный свой посох. Юноша тронул его за плечо, но старик не ответил. Он взял его за руку — рука была холодной и тяжело упала на столешницу, обратно.

«Лучше бы он все-таки молился, — сказал парень, — и целовал свои четки!» Он поднял глаза на вытертый синий бархат и увидел, что ткань сплошь усыпана цветочною пыльцой, и, пока он так стоял, на груду веток, наваленных на оконный проем, опустился певчий дрозд и запел.

Проклятие огней и теней

Однажды летней ночью, когда война уже кончилась и был мир, дюжина солдат-пуритан под командою благочестивого сэра Фредерика Гамильтона ворвалась в двери аббатства Белых Братьев в Слайго. Когда упала с грохотом выбитая прикладами мушкетов дверь, они увидели, что монахи собрались все вместе подле алтаря — и белые их рясы отблескивали белым в ровном свете высоких церковных свечей. Все монахи преклонили колени, за исключением аббата, который стоял у алтаря, на самых ступеньках, и сжимал в руке тяжелое медное распятье.

«Стреляйте в них!» — крикнул сэр Гамильтон, но никто из солдат даже и не пошевелился, ибо все они были из новообращенных и боялись свечей и распятия. Ненадолго стало тихо, но потом пятеро солдат, которых сэр Гамильтон назначил личной своей охраной, подняли мушкеты и застрелили из монахов пятерых. В дыме и в грохоте выстрелов таинственность алтарных тусклых огоньков пропала будто бы сама собой, все прочие солдаты осмелели и тоже стали стрелять. Не прошло и минуты — все монахи до единого лежали подле алтаря в своих белых, запятнанных кровью рясах. «Сожгите дом!» — крикнул сэр Гамильтон; один из солдат тут же сбегал за охапкой сухой соломы и бросил ее у западной стены, но поджигать не стал, поскольку все еще боялся свечей и распятия. Увидев это, те пятеро солдат, которых сэр Гамильтон назначил в свою охрану, подошли к алтарю, взяли каждый по освященной свечке и подожгли солому с пяти сторон. Красные языки пламени мигом взметнулись к самой крыше и разбежались по полу, поджигая скамьи и сиденья, и тени солдат заплясали меж консолей и памятных каменных досок.

Но алтарь стоял еще какое-то время нетронутый, словно бы замкнутый в отстраненности своей посреди яркого круга света; и глаза солдат обратились к нему. Аббат, которого они сочли было мертвым, поднялся на ноги и стоял теперь пред алтарем, высоко держа обеими руками над головой распятие. Внезапно он выкрикнул в полный голос: «Проклятие