тиранией и содействовало развитию соответствующих типологических изысканий (ср. места у тех же комедиографов, у Эвполида и Аристофана, и в приписываемом Ксенофонту памфлете "Афинская полития"). Наконец, в период Пелопоннесской войны активизация антидемократических сил, нервозность и страх гражданской массы перед возможностью государственного переворота, последствием которого могло быть утверждение олигархического или тиранического режима (а перевороты 411 и 404 гг. показали, что эти опасения были небеспочвенными), опять-таки могли пробуждать воспоминания об однажды уже пережитой тиранической власти и стимулировать исторические и политические разыскания (помимо Фукидида, о котором сейчас пойдет речь специально, свидетелем антитиранического психоза в тогдашнем афинском обществе является все тот же Аристофан, в произведениях которого рассыпано множество намеков на этот счет).

Среди тех, кто свидетельствует о таких страхах и опасениях в Афинах накануне Сицилийской экспедиции, в связи с делом святотатцев — осквернителей герм и мистерий (июнь 415 г.), первое место принадлежит Фукидиду, который и сам, по-видимому, испытал воздействие названных факторов. Обостренное внимание этого афинского историка к тирании во всяком случае очевидно, и этому обстоятельству мы обязаны наличием весьма ценных экскурсов и замечаний по интересующему нас предмету в одном из самых замечательных произведений античной историографии. Действительно, суждения Фукидида о тирании представляют для нас двойную ценность, поскольку они, с одной стороны, отражают усвоенный им у современной теоретической мысли (в первую очередь, у софистов) интерес и подход к проблеме тирании, а с другой — покоятся на добытом эмпирическим путем, конкретно-историческом знании об этом предмете. Отвлекаясь от отдельных частностей, можно сказать, что обращение Фукидида к теме тирании обусловлено тремя историческими поводами и соответственно включает в себя три вопроса: об исторической роли древней тирании, о характере и судьбе тирании Писистратидов, о схожести власти афинян над союзниками с тиранией.

1. Вопрос об исторической роли древней тирании затрагивается Фукидидом в рамках его Археологии, в связи с обоснованием незначительности военных сил и предприятий эллинов в раннее время в сравнении с масштабностью Пелопоннесской войны. Трактовка этого вопроса отличается характерным для Фукидида стремлением к объективности и вместе с тем недвусмысленностью общей отрицательной оценки. Возникновение у эллинов тирании стояло. как он указывает, в связи с экономическим прогрессом и ростом морской активности (I, 13, 1). Однако государственные внешнеполитические свершения самих тиранов были ничтожны ввиду их исключительной сосредоточенности на собственной выгоде и безопасности, за вычетом разве что — если сохранять рукописное чтение, которое ставится под сомнение новейшими учеными — сицилийских правителей, которые добились наивысшего могущества (I, 17). Тирания причисляется историком к числу факторов, сдерживавших активность эллинов (там же, в конце), и ее конечное устранение лакедемонянами, надо думать, было для Эллады благом. Указывая на решительную роль Спарты в сокрушении последних тиранических режимов, в том числе и в Афинах, историк высоко оценивает Спартанское государство, давно покончившее с собственными внутренними смутами, обретшее стойкий правопорядок и свободное от тиранических напастей. (I, 18, 1).

2. Вопрос о характере и судьбе тирании Писистратидов рассматривается Фукидидом в связи со страхом афинян перед возможным возрождением тирании накануне Сицилийской экспедиции. Рассмотрение этого сюжета представляется историку столь важным, что он посвятил ему целый экскурс (IV, 54–59), один из немногих и самый большой в его в целом очень монолитном повествовании о Пелопоннесской войне. Автор прямо указывает на актуальность повода, заставившего его обратиться к сюжету из древнего прошлого. Этим поводом явилось грандиозное политическое и психологическое потрясение, испытанное афинским народом в момент величайшего напряжения всех сил по вине злоумышленников-святотатцев и ввиду невозможности сразу же обнаружить виновников и определить политическую подоплеку разразившегося скандала. При этом Фукидид определено признает и собственно историческую обоснованность опасений афинян, среди которых сохранялось воспоминание о том, сколь суровым стало под конец правление Писистратидов и с каким трудом, только при помощи лакедемонян, удалось избавиться от него.

Экскурс о Писистратидах, собственно, и посвящен обоснованию этой исторической оправданности антитиранического психоза афинян в 415 г., без малого сто лет спустя после падения древней тирании. Сомнительная с первого взгляда, живучесть воспоминаний о тирании и возможность новых опасений на предмет ее возрождения кажутся вполне вероятными ввиду обрисованного выше постоянства интереса к тирании на протяжении всего классического периода. Память о тирании в греческих полисах ждала лишь какого-либо внешнего толчка, чтобы немедленно кумулироваться в острое чувство страха перед ее возможным возрождением. Вместе с тем рассмотрение этого актуального вопроса давало Фукидиду желанный повод выступить в защиту исторической акрибии. В рамках своего экскурса он делает целый ряд важных уточнений: о наследовании власти после смерти Писистрата именно старшим его сыном Гиппием, а не Гиппархом, которого лишь история с заговором Гармодия и Аристогитона выдвинула в предании на первое место; о случайной, любовной, а не принципиальной политической подоплеке самого этого заговора; о переменах в правлении самих Писистратидов, которое поначалу, сравнительно с временем их отца, было более мягким (доказательства — сокращение подоходного налога вдвое, успешная внешняя политика, забота о святынях и празднествах, уважение, хотя бы и внешнее, к законам), а затем, после убийства Гиппарха, стало более суровым и даже жестоким; наконец, о решающей роли в свержении афинских тиранов не внутренней оппозиции, а спартанского вмешательства.

За всеми этими мотивами и подробностями не следует просмотреть главного — общего взгляда Фукидида на древнюю тиранию. И в данном случае, пусть более имплицитно, нежели expressis verbis, высказано отрицательное суждение. Начальный период либерализма у Писистратидов был лишь временным эпизодом между жесткой твердостью Писистрата и жестокой суровостью последних лет правления Гиппия, т. е. интермедией в тягостном в целом тираническом режиме. Этот последний, впрочем, и в период либеральной интермедии сохранял свое качество власти, придавившей общество. При внешнем сохранении полисной конституции ключевые посты в государстве замещались представителями правящего клана, опорой тиранов были наемники, а умонастроение граждан определялось чувством страха. Эта общественная деморализация и была, по-видимому, причиной того, что избавление от тирании явилось извне — от лакедемонян и изгнанников Алкмеонидов. Воспоминание об испытанных при тирании тяготах и о собственном бессилии перед ней возбуждало в афинянах глубокое отвращение к власти такого рода, и это чувство, сдается нам, вполне разделялось Фукидидом.

3. Этим глубинным чувством продиктовано и неоднократно встречающееся в труде Фукидида сближение власти афинян над союзниками — власти узурпированной, эгоистической и жестокой — с тиранией. Это сближение проводится у Фукидида promiscue в речах политиков самого разного типа — злейшими врагами афинян коринфянами при выступлении на конгрессе пелопоннесских союзников в Спарте в 432 г. (I, 122, 3; 124, 3), авторитетными лидерами афинской демократии, благородным Периклом в речи перед согражданами во второй год войны (II, 63) и низким Клеоном при обсуждении судьбы усмиренных митиленян