себя в Станьковом Ключе, в своей юридике на автозаводе и производили. Эдакая смесь фольксвагена «Жук» и мерседеса А-класса. Элегантно, но миниатюрно!

— Это, конечно, не «Урса», — хохотнул Мечик, открывая мне заднюю дверь. — Но для города — самое то. Беда тут с парковочными местами! Залезай, поедем!

— Вы знаете, что есть лося в бане у директора дурдома — это звучит очень интригующе? — поинтересовался я, втискиваясь на сидение.

— Появление лисьей дохи во время курсов повышения квалификации и необходимость ее зашить — тоже интригуют! — парировал Броник.

Мечик — младший из братьев Машевских, подтянутый, мускулистый, с длинными до плеч волосами — выглядел намного моложе своего возраста и походил то ли на эльфа-лаэгрим, то ли на индейца из фильмов с Гойко Митичем. Он любил неформальную одежду: косухи, рваные джинсы, носатые кожаные сапоги. Броник — лысый, с бородкой, как у злодеев-русских из американских фильмов, с орлиным носом и выразительными глазами, тоже — крепкий, но не такой подкачанный, предпочитал в одежде практичность — брюки-карго, свитера… Хотя, судя по тем костюмчикам, в которых они явились на мою давешнюю дуэль с Кшиштофом, дядьки оба были те еще щеголи.

— Сначала завезем доху в починку, а потом — едем к нашим инвесторам, — пояснил Мечислав Машевский, лихо выруливая на проспект Эльфийских Добровольцев. — И директор дурдома — то бишь, главврач Специального Великокняжеского центра психического здоровья — один из них. Завальня его фамилия, он чем-то на тебя похож — имеет деньги, влияние, собственную частную клинику, а работает на государевой работе… Идеалист!

— А кто там еще будет? — поинтересовался я. — Какие-то важные господа?

— Вот на месте и посмотришь. Все люди солидные, компетентные, обеспеченные, и при этом — мировые мужики. Сначала — доха, потом — ко мне за лосем, а потом сразу — в баньку! — заявил Бронислав и вдруг запел чистым лирическим тенором: — В таверне много вина, там пьют бокалы до дна…

— … и скрипка тихо, без слов,

Играет «Танго цветов»! — подхватил Мечислав, ровно в тон, лихо разворачиваясь на перекрестке и выруливая в сторону Жданович.

Я бес знает, где слыхал эти строчки, но дядьев заслушался — очень музыкальные у меня родственнички. Так и доху закидывали в ремонт, и за лосем, который оказался парой огромных кусков карбонада и шурпой в кастрюле-скороварке, мы ехали под аккомпанемент дуэта братьев Машевских. Их репертуар состоял из песен, мне смутно знакомых, то ли слышаных в Вышемирских дворах, то ли — во время службы в поисковом. Или это Гоша слышал, а я нет?

— …а у нее такая маленькая грудь,

И губы алые, как маки… — напевал Мечик, паркуясь на склоне холма, у ворот большого дома с увитым виноградником навесом во дворе.

— … уходит капитан в далекий путь

И любит девушку из Нагасаки… — вторил Броник, вылезая из машины.

— А ничего, что я с пустыми руками? — вдруг мне стало неловко. — Ну, хоть что-то должен был прихватить…

— Мы уже прихватили. Держи шурпу! Ну, и споешь что-нибудь, у нас так принято, — отрезал Мечислав и всучил мне в руки кастрюлю. — Идем!

Он почти по-хозяйски открыл калитку, сделал приглашающий жест рукой и повел меня по очищенной от снега дорожке, мимо виноградника с покрытыми инеем, до конца не опавшими листьями, мимо горящих желтым теплым светом окон большого дома и страшной-страшной псины, которая высунула свою огромную башку из будки и провожала нас янтарным взглядом.

— Свои, Зигмунд, — махнул ему рукой Броник.

Собакена звали Зигмундом! Может — в честь Фрейда? Так или иначе — пес шмыгнул носом, открыл пасть, показав розовый язык — и, клацнув зубами, ее захлопнул. А потом завилял хвостом внутри будки, давая свое собачье благословение на дальнейший проход к бане.

Баня у директора дурдома была серьезная. Большой светлый бревенчатый сруб, с резными наличниками, крыльцом, с обустроенной для чаепития или какого угодно другого пития террасой, флюгером в виде парусника и оранжевой гирляндой из огоньков — по окоему крыши. В такой бане, наверное, можно жить!

— Пойдем, пойдем! Чуешь, как пахнет? Они уже парятся там!

Пахло дымком и банным запахом, тем самым. Вдруг дверь отворилась, и вместе с клубами пара и горячего воздуха на крыльцо вышел большой голый мужик с седыми кудрявыми волосами, широкими плечами и лицом как у Тиля Швайгера.

— Хуябенд! — по-гномски поздоровался он. — Вот, только вас и не хватало. А это ваш племяш?

— Пепеляев моя фамилия, — кивнул я и ответил на рукопожатие. — Школьный учитель и рыцарь, с недавних пор.

— Мраговский! — откликнулся голый мужик. — Частный инвестор, меценат, филантроп, застройщик. К вашим услугам!

— Две-ерь! — закричали из бани.

Мы быстренько ломанулись внутрь и стали раздеваться. Нам навстречу вышел плотный дядька — лысый и усатый, с полотенцем на чреслах.

— А представьте-ка меня, господа Машевские, этому молодому человеку! — положив руки на свое великолепное пузо, проговорил он.

— Это Януш Петрович Завальня, тот самый директор дурдома и наш гостеприимный хозяин, — пояснил Мечислав. — А это — Георгий Серафимович Пепеляев-Горинович, землевладелец, школьный учитель и таинственный тип!

— Таинственные типы — это наш контингент! — обрадовался Завальня. — Что ж, теперь наш клуб выдающихся джентльменов в полном составе! Давайте сюда своего лося, вам срочно нужно попариться, выпить божоле — и можно обсуждать дела!

И мы немедленно последовали его совету, и пошли париться, попутно знакомясь с остальными членами клуба. Все это оказались мужчины самых разных возрастов: очень молодой Сивоха — красавец лет двадцати; взрослый, интеллигентный, толстый Латышевич и худой, носатый и лысый Чубкевич. Сивоха являлся вроде как айтишником — почти гениальным и очень перспективным, Латышевич занимался логистикой и грузоперевозками, Чубкевич — работал в сфере обеспечения безопасности частных предприятий.

Дел никто в разговоре поначалу не касался: трепались о погоде, новостях, музыке. Между заходами в парилку — ели лося и пили божоле. Этим словом они называли молодое вино, разбавленное с газированной минералкой! Честно сказать — после бани заходило на ура! Скоро появилась гитара и стала переходить из рук в руки.

— А Дикий Запад,

Страна скалистых гор,

Страна чудовищ

И голубых озер,

Куда ни кинешь

Свой соколиный взгляд —

Всюду черти полосатые стоят! — Мечик тряс своей индейской шевелюрой и выдавал перебор, который пробирал до костей.

— Ты-тын тыдын тын-тын! — звенели струны.

Мужчины стучали по столу в такт, Броник подпевал:

— А я опричный десант

И мне на все наплевать

Я беру автомат

И иду убивать…

У меня не проходило впечатление, что я все это где-то уже слышал, только не так и по-другому, что эти песни были и в моем мире — только прошли