близящийся конец – неколебимая реальность.

Зачин третьего двустишья повторяет два предыдущих, но синтаксис вновь меняется: в отличие от «счастья», «чести» и «горя» обобщенное местоимение «всё» не предполагает расшифровки. «Всё» и есть «всё» – названное прежде и оставленное за кадром. «Всё» поглощает и снимает прежние антитезы, за ним может последовать только «ничто». Так и происходит: «Мне выпало всё. И при этом я выпал…» – точка, заменившая определения, отделяет былую жизнь от нынешнего ожидания смерти или уже пребывания в ней. Повторенный в пятый раз глагол сменил скрыто безличную форму («мне выпало») на отчетливо личную: «я выпал» словно бы сам. Грамматическая игра, однако, лишь усиливает «страдательный» план действия, а прежде двоящаяся семантика глагола становится только зловещей. Теперь глагол ассоциируется с созвучным и морфологически сходным, который в форме среднего рода (и с безличной семантикой) был использован в стихотворении о погибших на войне (и не только там) сверстниках:

Они шумели буйным лесом,

В них были вера и доверье.

А их повыбило железом,

И леса нет – одни деревья.

[113]

В тот же ассоциативный ряд встают строки из поминальных стихов Слуцкого:

Писатели вышли в писатели.

А ты никуда не вышел,

хотя в земле, в печати ли

ты всех нас лучше и выше.

А ты никуда не вышел.

Ты просто пророс травою,

и я, как собака, вою

над бедной твоей головою.

(«Просьбы»; опубл. в 1964)

Павел Коган, это имя

уложилось в две стопы хорея.

Больше ни во что не уложилось.

‹…›

До сих пор мне неизвестно,

удалось ему поупражняться

в формулах военного допроса

или же без видимого толка

Павла Когана убило.

‹…›

Перезябшая телефонистка

раза три устало сообщала:

«Ваши номера не отвечают»,

а потом какой-то номер

вдруг ответил строчкой из Багрицкого:

«Когана убило».

(«Воспоминание о Павле Когане», 1966?; курсив наш) [Слуцкий: I, 104; II, 203, 205]

В вольном хорее, иногда переходящем в дольник, «Воспоминания…» доминируют пятистопные строки, то есть размер предсмертных, трактующих тему смерти и задавших мощную метрико-семантическую традицию стихов безвременно погибшего поэта-воина – «Выхожу один я на дорогу…». Открывается «Воспоминание…» строкой хорея четырехстопного, оказывающегося, по Слуцкому, неприемлемым для поминовения друга. Весьма вероятно, что так оспаривается стихотворение Самойлова «Павлу Когану» (1946), писанное четырехстопным хореем, акцентированно укладывающее имя погибшего друга в «две стопы» и содержащее отсылку к другому хрестоматийному стихотворению Лермонтова:

Павка Коган! Выпьем, Павка!

Нашу молодость любя!

Офицерская заправка

Почему-то у тебя.

Ты не будешь знать про старость.

Ты на сборище любом –

Угловатый белый парус

В нашем море голубом.

[447]

Строчка из Багрицкого, с которой совпала «телефонная информация», – признание заглавного героя «Думы про Опанаса»: «Ну, штабной, мотай башкою, / Придвигай чернила: / Этой самою рукою / Когана убило» [Багрицкий: 89]. Павел Коган погублен той же безликой злой силой, что расправилась с его однофамильцем, героем-комиссаром, сделав своим орудием злосчастного «темного» мужика. Цитируя страшную строку, Слуцкий косвенно напоминает о финале «Думы про Опанаса»: «Так пускай и я погибну / У Попова лога, / Той же славною кончиной, / Что Иосиф Коган» [Багрицкий: 91]. Горечь утраты для Слуцкого неотделима от гордости другом, который буквально «не посрамил фамилии».

Поэт, которому «выпало всё», оказывается в том же положении человека «лишнего», «никуда не вышедшего», сраженного безликой силой, что и его сверстники – навсегда оставшиеся молодыми, не успевшие сказать свое слово, но освобожденные смертью от тягот жизни, эпохи, старости.

Оптимистичный вариант сюжета дан в «Я слышал то, что слышать мог…», написанном «мужественным» четырехстопным ямбом со сплошными мужскими рифмами. Из «Перебирая наши даты» сюда перенесен мотив леса, претерпевший существенную трансформацию: лес отождествляется не с героями (павшими и живыми), но с их путем, эпохой, деяниями («Мы шли, ломая бурелом…»). Такая переогласовка мотива, вероятно, связана с эквиметричностью текста «лесной» поэмы «Мцыри». В позднейшем (1985) стихотворении «Итог» Самойлов ответит на свой же вопрос: «Что значит наше поколенье? / Война нас споловинила. / Повергло время на колени. / Из нас Победу выбило» [530]. «Выбило» – в каком смысле? И в том, что нами Победа была обеспечена. И в том, что духа Победы вернувшиеся с войны лишились.

Давно отошедшая в историю война на самом деле не кончилась и в мирное время. Уже в 1964 году Самойлов увидел будущую войну – не свою, хотя и странно напоминающую отгремевшую, лишенную тогдашнего юношеского героического энтузиазма, но не всегдашнего военного зла, незаметную и безжалостную к бывшему солдату:

Та война, что когда-нибудь будет, –

Не моя это будет война.

Не мою она душу загубит

И не мне принесет ордена.

‹…›

А меня уже пуля не ранит,

А, настигнув, убьет наповал.

Но скорей не дождусь я и пули,

Потому что не нужен врагу.

Просто в том оглушающем гуле

Я, наверное, жить не смогу

‹…›

Та война, что меня уничтожит,

Осторожно и тихо идет.

Все сначала она подытожит,

А потом потихоньку убьет.

[143]

«Пуля», выбирающая нас в надлежащую пору, возникает в «Год рождения не выбирают…»; непереносимый «гул» – в «Я слышал то, что слышать мог…»; проекция великой войны на «мирное время» – в финале «Мне выпало счастье быть русским поэтом…», где закономерно возникает картина безжалостной зимы.

Мне выпало всё. И при этом я выпал,

Как пьяный из фуры в походе великом.

Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете…

Ни бьющая по нервам физиологическая конкретность этих строк, ни их историческая нагруженность (отсылка к солдатскому опыту поэта, отразившемуся в целом ряде его собственно военных стихов) не перекрывают сильнейшей автореминисценции – перед нами серьезная версия залихватски игрового стихотворения о полулегендарном предке:

Впереди гремят тамбуры,

Трубачи глядят сурово.

Позади плетутся фуры

Маркитанта полкового.

‹…›

Русский дух, зима ли, Бог ли

Бонапарта покарали.

На обломанной оглобле

Фердинанд сидит в печали.

Вьюга пляшет круговую.

Снег валит в