слышал то, что слышать мог…» и «Да, мне повезло в этом мире…» в альманахах «День поэзии» (1982) и «Поэзия» (1983. № 35), а «Год рождения не выбирают…» (пессимистический зачин, отзывающийся сходной кодой) – в журнале «Таллин» (1985. № 4), ненамного, но упредившем книгу (подписана в печать 23 июля 1985-го). Таким образом, «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» оказалось единственным новым – даже для преданных читателей – текстом цикла, что совокупно с его финальной позицией увеличивало смысловой вес стихотворения.

Вторая же тенденция – включенность в целое отечественной словесности – с дразнящей декларативностью задана уже первой строкой: «Мне выпало счастье быть русским поэтом…».

На первый взгляд, здесь чужие голоса слышнее, чем прежний самойловский, что едва ли случайно. Строка вызывает ассоциации с тремя стиховыми речениями, одновременно широко известными и словно бы вырвавшимися из авторских контекстов, обретшими почти паремийный статус, вошедшими в национальную мифологию. Первое – из реквиема по сгинувшему от «отсутствия воздуха» Блоку и убитому большевиками Гумилеву: «Темен жребий русского поэта» [Волошин: 280]. Строка (и развивающая ее вторая строфа) обычно помнится лучше, чем зачин стихотворения («С каждым днем всё диче и всё глуше / Мертвенная цепенеет ночь»), но Самойлов, похоже, рассчитывал на актуализацию всего волошинского текста. Цитирование «На дне преисподней» кажется естественным, учитывая давний (и усилившийся в начале 1980-х) интерес Самойлова к Смутному времени (и феномену русского самозванства) – одной из главных тем книги Волошина «Неопалимая купина. Стихи о войне и революции»[39].

В обращенных к «детоубийце – Руси» строках из «На дне преисподней» – «Но твоей Голгофы не покину, / От твоих могил не отрекусь» – можно усмотреть не столько подтекст, сколько наивно трансформированный образчик самойловского потаенного стихотворения, видимо стимулированного каким-то очередным идеологическим окриком («Не отрывайся, – мне сказали…», 1961):

Нет, не сады, не вертограды

Благословили наш союз.

Но от кладбищенской ограды

Не оторвусь, не оторвусь.

‹…›

Пусть будут злобствовать мещане,

Пусть трижды отречется трус,

Пусть будут рвать меня клещами –

Не оторвусь! Не оторвусь!

В стихотворении этом любовь к России сперва связывается с ее природным (в частности, растительным) миром («И конопля, и повилика / Нас приторочили вовек»), однако далее эта версия снимается: «держит» поэта могила недавно ушедшего отца и «наречье», «что переполнило меня» (скрыто введен мотив воинского служения: «Ложатся на мое оплечье / Скрещенья твоего ремня») [472–473]). Набор странно комбинируемых (с неведомо зачем возникающим спором то ли с собой, то ли с каким-то оппонентом, не равным идеологическим надсмотрщикам) в общем простых мотивов (растительный мир, кровное родство, поэзия=речь) заставляет предположить, что, работая над стихотворением, Самойлов помнил не только «На дне преисподней», но и другой реквием, прямо из волошинского вырастающий, развивающий мотив «детоубийства» (= убийства поэта) и тоже оказавшийся востребованным двадцать лет спустя.

Это – стихотворение Г. Б. Плисецкого «Памяти Пастернака» (4 июня 1960), широко ходившее в самиздате, иногда приписываемое более статусным сочинителям, а напечатанное лишь в перестройку[40]:

Поэты, побочные дети России!

Вас с черного хода всегда выносили.

На кладбище старом, с косыми крестами

крестились неграмотные крестьяне.

Теснились родные жалкою горсткой

В Тарханах, как в тридцать седьмом в Святогорском.

‹…›

Я плачу, я слез не стыжусь и не прячу,

хотя от стыда за страну свою плачу.

Какое нам дело, что скажут потомки?

Поэзию в землю зарыли подонки.

‹…›

Лишь сосны с поэзией честно поступят:

корнями схватив, никому не уступят.

[Плисецкий: 50]

Оставляя в стороне вопрос о полемических обертонах самойловского стихотворения 1961 года, констатируем: «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» написано тем размером, что Плисецкий использовал в стихотворении «Памяти Пастернака», – четырехстопным амфибрахием[41] с только парными и только женскими рифмами.

Третья, буквально напрашивающаяся параллель – в лоск (серьезно и ернически) зацитированная строка, открывающая «Молитву перед поэмой» <«Братская ГЭС»> Е. А. Евтушенко (1965): «Поэт в России – больше, чем поэт» с почти столь же памятной конкретизацией тезиса: «В ней суждено поэтами рождаться / лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, / кому уюта нет, покоя нет» [Евтушенко, 1967: 69]. Самойлов видел коллизию «поэт и гражданин» гораздо многоплановей (не в последнюю очередь – трагически), что всего яснее выражено в одноименном стихотворении (см. главу 3), однако в «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» (особенно если учитывать контекст мини-цикла) вполне отчетливо звучат гражданские и даже государственнические мотивы.

Уже в первой строке рассматриваемого текста чужое слово не отвергается вовсе, но и не подается как единственно возможное (на что указывает само троение подтекста); сквозь него просвечивает свое. Это касается и метра, и способа введения ключевого мотива (судьба русского поэта), и его оценки (конструирования смысла – сперва строки, а затем и всего стихотворения).

До «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» у Самойлова нет стихов, написанных полностью Ам4 с только женскими парными рифмами, однако, во-первых, поэт несколько раз использует размеры, близкие рассматриваемому раритету, а во-вторых, метр этот возникает в полиметричных текстах. В вольном амфибрахии (в точках смысловых поворотов он переходит в анапест или дольник) «Элегии» («Дни становятся все сероватей…», 1948) доминируют четырехстопные строки, а рифмы – женские и парные (на основе которых вырастают цепи из нескольких рифменных звеньев); таким образом Ам4 с парными женскими оказывается метрической канвой текста:

– Садитесь, прочту вам роман с эпилогом.

– Валяйте! – садятся в молчании строгом.

И слушают. Он расстается с невестой.

(Соседка довольна. Отрывок прелестный.)

Невеста не ждет его. Он погибает.

И зло торжествует. (Соседка зевает.)

Сосед заявляет, что так не бывает,

Нарушены, дескать, моральные нормы

И полный разрыв содержанья и формы…

[76]

Превалирует этот размер и в страстном потаенном отклике на антисемитскую кампанию («В каком нас горниле не плавило…», 1951); здесь зачины двух первых «периодов» (девяти- и восьмистишья) даны в Ам3 с парной дактилической рифмой, далее же следует Ам4 с парными женскими (внедряющимися и внутрь строк – как было в «Элегии»):

В каком нас горниле ни плавило –

Мы всё – исключенье из правила.

Клинком ли мы были, врага ли рубили –

Почета и славы себе не добыли.

Трубой ли мы были, к походу сзывали –

О нас позабыли на первом привале.

Хотят, чтоб сидели бы мы торгашами,

Чтоб всё колдовали в ночи