Я замираю всего на несколько мгновений просчитывая варианты. Но их нет. Либо я сама, либо он.

Он вкладывает член мне на язык — медленно, наслаждаясь. Я тут же обхватываю его губами и активно сосу — злобно, с ненавистью, но активно работая головой, чтобы он быстрее кончил и отвалил спать.

* * *

Глава 64

Как только я чувствую, что член у меня во рту каменеет — тяжёлый, пульсирующий, готовый взорваться, — Рустам резко отстраняется. Я закашливаюсь, хватаю ртом воздух, слюна стекает по подбородку, по шее.

Он наклоняется — рывком, жадно — и целует. Губы жесткие, горячие, вкус — общий, смешанный. Я всё ещё чувствую его член во рту, этот запах. Но поцелуй — словно глоток воздуха после удушья, и я пью его. Жадно, отчаянно. Снова и снова.

Поцелуй становится влажным, громким, грязным: языки сплетаются, зубы царапают. Я не пытаюсь отвернуться — наслаждаюсь тем, как уверенно хозяйничает во рту его язык, лаская каждый уголок. Будто метит территорию. Напоминает: ты моя.

Он отрывается резко, смотрит сверху вниз. Дыхание тяжёлое, взгляд тёмный, злой. Проводит пальцами по своему стволу, размазывая слюну, а потом — по моему лицу, оставляя влажный след на щеке. Суёт пальцы мне в рот, давит на язык — два, три. Глубоко.

— Хочу, чтобы ты вспомнила, как мы трахались в твоей девичьей спальне, — хрипит он низким, вибрирующим голосом. — Потому что всё, что было там — детский сад по сравнению с тем, что я сделаю с тобой сейчас. И в конце ты сама будешь просить об этом.

Я облизываю его пальцы — медленно, глядя с ненавистью. Втягиваю в рот, как член. Он смотрит не моргая.

— Если это позволит наконец избавиться от тебя, я могу попросить и сейчас. Трахни меня, Рустам. Засунь в меня свой большой член, растяни как следует, порви в клочья… Такой ты хотел меня видеть?

Улыбка исчезает с его лица. Остается лишь ярость, которая передаётся мне, как ток по венам. Глаза сужаются, желваки играют.

— Давай удовлетворим все твои фантазии. Может, у тебя есть клетка? Сажай меня в неё! Или свяжи и трахай, пока я не сдохну!

— Серьёзно, блять?

— Серьёзно! Давай, одна ночь без ограничений, а завтра ты нас отпустишь…

— Нас… Нас, — повторяет он ледяным голосом. — Так сильно любишь своего Лёшу? Так сильно, что готова умолять?

Люблю… Не знаю. Сложно отдать сердце целиком, когда осколки души валяются у ног бандита. Но Лёша пострадал из-за меня. Просто потому, что я имела неосторожность связаться с кем-то помимо Рустама.

— Готова умолять.

— Тогда начинай. — Он отходит на шаг. Обнажённый, злой и, чёрт возьми, прекрасный: мышцы напряжены, член стоит колом, глаза горят. — На колени. Умоляй меня выебать тебя.

— И завтра ты отпустишь нас?

— И завтра, возможно, я позволю тебе кончить.

— Обойдусь как-нибудь.

— То есть умолять не будешь?

— Это бессмысленно. Ты всё равно сделаешь так, как нужно тебе.

— Бинго, детка! — Он ухмыляется, шагает ближе. — И мне нужно, чтобы ты перестала говорить «нас». Его здесь нет. Только ты и я.

Я ложусь на спину, раздвигаю ноги — широко, демонстративно. Смотрю ему в глаза.

— Тогда почему ты ещё не во мне?

Он долго смотрит. Молчит.

Взгляд тяжёлый, липкий, как паутина — обволакивает, прилипает, не отпускает. Он стоит у края кровати, обнажённый, член всё ещё твёрдый, блестящий от моей слюны, но он не двигается. Просто смотрит. Сверху вниз. Как будто я — картина в музее, которую он купил и теперь имеет право разглядывать часами.

Начинает с лица — медленно скользит по моим глазам, задерживается на них, будто хочет выжечь ненависть, которую я туда вложила. Я не моргаю. Не отворачиваюсь. Держу взгляд — злой, вызывающий. Но он улыбается уголком рта, и это бесит ещё сильнее.

Потом взгляд опускается ниже — по щекам, по подбородку, где ещё стекают капли слюны и его семени. По шее — задерживается на пульсе, который бьётся часто, предательски выдавая, как сердце колотится. По ключицам. По груди — соски твердые от холода и от всего этого, и он смотрит на них долго, как будто вспоминает, как брал их в рот, как кусал. Кожа покрывается мурашками — не от холода, а от этого взгляда. Он видит это. Усмехается шире.

Ниже — по животу, по впадинке пупка, по бёдрам. Раздвинутым. Он смотрит туда — открыто, нагло, как будто имеет право. Взгляд его там задерживается дольше всего — скользит по складкам, по влажности, которую я ненавижу чувствовать сейчас. Я хочу сжать ноги, спрятаться, но не двигаюсь. Не дам ему этой радости.

Вся моя бравада — та, что я так тщательно строила, лежа здесь голая, раздвинув ноги, с вызовом в глазах — превращается в острый, жгучий стыд. Он жжёт изнутри, как кислота — по щекам, по груди, по низу живота. Я чувствую себя голой не только телом, но и душой. Он видит всё. Каждую трещинку. Каждую слабость. Как будто раздевает меня заново, но теперь — взглядом.

Он запоминает каждую деталь, каждую линию моего тела. Сканирует. Как рентгеном. Как будто хочет выжечь это в памяти навсегда. И я знаю: он делает это нарочно. Чтобы я почувствовала себя маленькой. Уязвимой. Его.

Мурашки бегут по коже волнами — от шеи к бёдрам, от живота к спине. Я ненавижу это. Ненавижу, как тело реагирует на него даже сейчас — влажно, горячо, готово. Предательское.

Он молчит. Просто смотрит. Долго. Так долго, что воздух в комнате становится густым, тяжёлым.

А потом — шагает ближе. Наклоняется. Рука его ложится мне на бедро — пальцы впиваются, но не больно. Просто держат.

Господи, я лежу здесь, как шлюха — с раздвинутыми ногами, мокрая, распахнутая, — и жду. Жду, когда его член, стоящий колом, вернётся в меня. И как бы я ни ненавидела его, признаться себе в этом ещё страшнее: я действительно этого хочу. Хочу, чтобы он подошел, бросил очередную грубость, но добрался до самого дна, до остатков моей души. Может быть, тогда я окончательно выжгу в себе всё. Любые чувства. Желание быть нормальной. Надежду на счастье, семью, близкого человека… Пусть останется только пепел.

Глава 65

Но Рустам лишь усмехается — криво, уголком рта. Будто читает мысли. Зрачки расширяются, поглощая радужку, делая взгляд почти чёрным. Он опускает ладонь вниз — медленно, демонстративно. Обхватывает ствол у