стоял спиной, в одной футболке, волосы длинные, и я подходила сзади, обнимала — на миг притворялись, что мы обычные.

А теперь он здесь. В этой кухне — большой, современной, с островом посередине и барными стульями. На нём простая чёрная футболка, обтягивающая плечи, джинсы. Стрижка короткая, щетина двухдневная, шрамы на руках видны — новые, наверное. Он выглядит… уставшим? Нет, довольным. Как хозяин.

— А я думал, ты из комнаты не выйдешь… Будешь стейк с салатом? Ты же с дороги.

Его голос — тот же, низкий, с хрипотцой. Уверенный. Он даже не оборачивается сразу, просто переворачивает мясо на сковороде.

— Издеваешься?

Я стою в дверях, кулаки сжаты, слёзы жгут глаза от злости.

— Это называется забота.

— О-о… вот оно как оказывается, забота… — голос мой дрожит, срывается на визг. — Наверное, именно так ты думаешь, когда убиваешь и насилуешь. Убиваешь, чтобы сделать мир чище, а насилуешь, чтобы порадовать несчастных фригидных женщин.

Рустам широко улыбается — поворачивается, прислоняется к стойке, скрестив руки на груди. Глаза его блестят, как у довольного кота. Ничего не отвечает сразу, просто смотрит — долго, пронизывающе.

— Я тебя ни разу не насиловал. Просто укрощал.

Слова его бьют, как пощёчина. Я вспоминаю — да, он так и говорил тогда. «Укрощаю тебя, Олька». И я верила. Или притворялась, что верю.

— Охренеть, какие интересные слова ты подобрал. Книжек начитался.

Он усмехается шире, отворачивается к плите, снимает сковороду.

— Тебе нужно поесть. Голодная женщина — раздражённая женщина. Или может сначала секс?

— Секс.

Он даже дёргается от неожиданности — поворачивается резко, брови вверх.

— Научилась душить вагиной?

Я стою, дрожу от злости, от страха, от всего сразу.

— Дурак. Просто хочу предложить сделку.

Он с ухмылкой осматривает большое помещение изолированного дома — кухню, гостиную за ней, всё открытое, минималистичное — и поднимает брови.

— Очень интересно послушать, что ты можешь мне предложить, учитывая, в какую яму я тебя уже загнал.

Я сглатываю. Голос выходит тихий, но твёрдый — или притворяюсь, что твёрдый.

— Я… никогда больше никого не заведу. Буду с тобой… Если ты прямо сейчас отпустишь Лёшу. Я не увижусь с ним больше, не заговорю. Вообще ни с кем из парней, но он не должен страдать, потому что мне не повезло с тобой связаться.

Он смотрит долго. Улыбка сползает медленно.

— Вот за это я тебя обожаю… Умеешь ублажить и оскорбить одним предложением.

— И?

— Нет.

— Что нет?

— Нет на твоё щедрое предложение. Мне совершенно не интересно быть с тобой, только подержать взаперти, как ты сделала со мной.

— Неинтересно.

— Нет, Оль. Мне рядом нужна верная девушка, которая не будет меня упрекать за то, как я карабкаюсь наверх, и точно не та, которая в любой момент захочет меня сдать. Ну так что, поужинаем?

Я чувствую, как внутри всё рушится. Надежда — та крошечная искра — гаснет.

— Да пошёл ты! Ублюдок!

Разворачиваюсь, бегу вверх по лестнице — ноги трясутся, слёзы текут. Слышу его крик вслед:

— Душ прими! — голос его довольный, насмешливый. — Не хочу, чтобы от тебя пахло твоим додиком.

Я вбегаю в комнату, хлопаю дверью — но замка нет. Конечно, нет. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рыдаю — тихо, чтобы он не слышал. Но знаю: он слышит. И улыбается.

Глава 61

Слёзы быстро кончаются, оставляя после себя лишь жгучую сухость в горле и ледяное, твёрдое, как камень, решение. Я поднимаю голову, вдыхая запах новой, чужой подушки — свежий, с ноткой хвои от кондиционера для белья, но под этим — его запах. Он уже здесь. Везде. В ткани, в воздухе, в моей коже.

Это не отчаяние. Это ненависть.

Ненависть, которая не даёт развалиться. Которая жжёт внутри, как угли, не давая замёрзнуть в этой холодной комнате. Рустам хочет верную девушку? Он хочет контроля? Он хочет, чтобы я была его — полностью, без остатка?

Хорошо. Я даю ему игру. Но играю по своим правилам.

Я сажусь на кровати, вытираю лицо ладонью — кожа сухая, горячая. Смотрю в окно: снег всё идёт, тихо заметает следы. Никто не придёт. Никто не увидит. Но это не конец. Это только начало.

Моя единственная цель теперь — Лёша. Чтобы его спасти, мне приходится стать тем, чего он от меня ждёт: покорной. Сломанной. Его. Я улыбаюсь, когда он войдёт. Раздвигаю ноги, когда он захочет. Шепчу «да», когда он прикажет.

Я вскакиваю с кровати, ощущая физическую потребность смыть с себя всё: унижение, запах этой чужой комнаты и, самое главное, едкий привкус слов Рустама. Его насмешка про «додика» попадает в цель, вызывая отвращение к самой себе — острое, жгучее, как будто я правда пропиталась Лёшей, а теперь должна очиститься для него. Для Рустама. Словно я — вещь, которую можно перекраивать под нового хозяина.

Я вхожу в просторную ванную. В огромной душевой кабине из матового стекла ждут чужие, но явно дорогие средства — бутылки с минималистичными этикетками, без лишних слов. Я хватаю гель — пахнет свежестью, цитрусом и озоном, как после грозы. Мужской запах. Его запах.

Я долго, до красноты, тру кожу мочалкой, словно пытаясь содрать её, стереть с себя невидимый след прикосновений и воспоминаний. Горячая вода бьёт по макушке, уносит вниз вместе с пеной остатки слёз и страха.

Я тру плечи, руки, бёдра — до боли, до жжения. Хочу, чтобы кожа горела, чтобы ничего не осталось от сегодняшнего дня. От его рук на запястьях. От его дыхания на щеке. От того, как тело предательски отозвалось на его близость в машине.

Стою под душем, пока кожа не онемеет, а пар не заполнит всё пространство. Вода шумит, заглушая мысли. Вместе с грязью уходит и образ «той Ольги» — мягкой, совестливой, той, что рыдала в подушку, умоляла, сдавалась. Когда я выхожу, обернувшись огромным, мягким полотенцем, мои глаза сухие, а мысли — острые. Холодные. Как лезвие.

Я тщательно высушиваю волосы феном — медленно, прядь за прядью. Каждый медленный, методичный жест — расчёсывание, нанесение крема на руки — является частью ритуала.

Я готовлю оружие: своё тело, свой разум. Рустам сказал, что мне нужно поесть и заняться сексом? Хорошо. Я накормлю его той версией себя, которую он хочет видеть. Той, что сломается красиво. Той, что будет его. А внутри — считаю дни. Ищу щели. Жду момента.

Закончив, я отбрасываю полотенце. Встаю перед зеркалом — чужая, пустая женщина. Ни единой мысли о побеге, о Лёше, о доме.