думала о политике. Хотя мы с Вевой радостно пошли голосовать, как только это стало возможно, мы смеялись над теми, кто всерьез воспринимал раздоры между партиями. Теперь, когда все рушилось, я считала, что сбегать со студенческих манифестаций было недальновидно. На вопрос, поддерживаю ли я Республику или убийц Хуаны и Федерико, я ответила бы: Республику. Я всегда была скорее на стороне избранного правительства, чем на стороне мятежников, сеявших ужас, но не из-за политической верности одним, а из-за отвращения к другим. Это был сложный ответ во времена, когда мир стремительно упрощался.

Луиса Куэста являла пример того, как отказ от упрощенного взгляда заводит в такие дебри, где водятся только драконы. Она была членом Коммунистической партии и Ассоциации друзей Советского Союза, но отказалась поддержать увольнение коллег-священников только за то, что они священники.

– Проблема в том, что отныне виновными считаются все и доказывать надо невиновность, – говорила она. – Такое правосудие мне не нравится.

Я соглашалась, но не решалась поддержать ее публично. Луиса состояла во всех “правильных” организациях, в отличие от меня, не состоявшей нигде и потому не имевшей доказательств благонадежности. Луиса была права: все изначально считаются виновными, и мы должны доказывать, что достойны места, которое уже и так заслужили. Правительство всерьез отнеслось к заявлению о пятой колонне, которое мне казалось глупостью, как и мысль, что каждый служащий может оказаться предателем. Луиса имела право спорить с товарищами, а я была чужой, новенькой, меня легко могли заподозрить в чем угодно.

Однажды вечером я заметила, что Луиса направляется в хранилище инкунабул с корзиной, словно вознамерилась устроить пикник по соседству с трудами какого-нибудь святого – автора комментариев к Апокалипсису, и из любопытства пошла за ней, но она заметила меня и прижала к стене:

– Можно узнать, что ты здесь делаешь?

– А можно узнать, что здесь делаешь ты с этой корзиной? – ответила я слегка испуганно.

Луиса смягчилась, увидев, что я не понимаю, насколько опасно мое любопытство. Она оказалась в непростом положении и поступила так, как обычно поступала в подобных случаях, – положилась на интуицию.

– Ты умеешь хранить секреты?

– Думаю, да.

Луиса улыбнулась и открыла дверь хранилища, так я узнала, где прячется отец Флорентино Самора[102]. Сердце у меня сжалось, когда я увидела его. Луиса объяснила, что ему грозит арест. Некоторых библиотекарей-священников уже забрали, некоторым удалось спастись, потому что их вовремя предупредили. Я не сразу поняла, что эта история может быть расценена как предательство в тех же кабинетах, где Луиса щеголяла своим антифашизмом, защищая других товарищей. Она была убежденной коммунисткой, но ей претили методы республиканских ополченцев.

– Вам нельзя здесь долго оставаться, – сказала Луиса Саморе. – Я помогу вам выйти из библиотеки, но дальше не знаю, как помочь. Но если вас найдут здесь, проблемы будут у всех.

Повисло неловкое молчание. Отец Флорентино кивнул с печальным вздохом:

– Спасибо, дочка, ты настоящая христианка.

– Я не христианка, но мне не все равно, что происходит с людьми, – ответила она.

Я была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Коммунистка прячет священника. Из-за неопрятной бороды и запаха пота отец Флорентино не внушал обычного почтения. В корзине Луиса принесла еду и собиралась унести грязную одежду.

– Зачем ты рискуешь, укрывая священника? – спросила я на обратном пути.

– Я укрываю не священника, а коллегу.

Кроме того, оказалось, что Луиса ездила в Гриньон – это в окрестностях Мадрида – и спасала от уничтожения культурные ценности. В тот день она преподала мне урок: в любой ситуации важно сохранять человечность, каждая жизнь ценна независимо от идеологии. Луиса обладала твердыми политическими убеждениями, но она ценила человеческую жизнь и всегда пыталась спасти тех, кого собирались убить во имя идеи, если это было в ее силах.

Вокруг Луисы множились слухи, однако она не обращала на них внимания. Ей было важно одно – поступать по совести. Думаю, все герои из того же теста, что и Луиса. А еще я думаю, что тетя Пака была права, сказав, что на кладбище полно героев.

Последние месяцы 1936 года тянулись бесконечным кошмаром. Второго октября день начался как обычно, но закончился не в постели Карлоса, как всегда, а в одном из залов Национальной библиотеки, где нас заперли вооруженные люди.

Я не знаю, в котором часу они вошли. Лица читателей исказил испуг: замерший взгляд, капельки пота на лбу. До тех пор Национальная библиотека казалась им надежным убежищем, но при виде винтовок от этих иллюзий не осталось и следа.

Ополченцы, вошедшие в зал, выглядели очень юными – как дети с игрушечными ружьями, и меня скорее напугал шум. Никогда не знаешь, как прекрасна тишина, пока ее не нарушат. Прибывшие объявили, что пришли с обыском, поскольку подозревают, что в библиотеке свили гнездо священники и предатели. Я украдкой глянула на Луису – казалось, она единственная сохраняет присутствие духа. Двери заперли, мы были в ловушке. Я представила себе отца Флорентино в его убежище и похолодела.

– Я выведу его, – шепнула Луиса. – То есть на самом деле его выведешь ты.

– Как? Когда? – Я с трудом сдерживалась, чтобы не повысить голос.

– Узнаешь, – ответила она и подмигнула.

Мы мечтали уменьшиться, раствориться среди томов и картотечных шкафов, заползти под ножку бюро или в карандашницу. Снова установилась тишина, но теперь она была напоена тревогой, вспорота лязганием оружия, топотом грубых ботинок, смачными плевками. Луиса дождалась, пока большая часть ополченцев разбредется по залам с обыском, после чего обратилась к самому старшему из оставшихся сторожить нас. Назвала его товарищем и сообщила, что она член Комитета по охране и Управляющей комиссии, а также большой друг Советского Союза. Говорила она спокойно, властно, и ополченец, выше ее на целую голову, заколебался. Сомнение так явственно выразилось у него на лице, что многие из бывших в зале тоже поторопились сообщить, что они члены такого-то и такого-то профсоюза, близки к Коммунистической партии и что их отец, кузен или брат – важная птица.

В читальном зале воцарился такой хаос, что улизнуть было бы легко, если бы не вооруженные люди у дверей – они забавлялись замешательством командира, но от двери не отходили. Луиса, сообразив, что суматоху нужно усилить, воззвала к тем нашим коллегам, что придерживались республиканских взглядов:

– А вы! Почему вы позволяете с собой так обходиться!

Ее голос звенел от возмущения, которое тут же передалось другим, и караульщики кинулись оттеснять толпу, окружившую их командира. Я выскользнула на лестницу, а Луиса за дверью метала громы и молнии, обвиняя библиотекарей в том, что страх застит им глаза. Я вжалась в стену